Почему взрослые дети обвиняют родителей в своих проблемах

Травма как фетиш и оправдание

«Я стал наркоманом, потому что мой отец — тиран и деспот. Сейчас я чистый, но отца ненавижу. Мечтаю заработать целый чемодан денег и швырнуть ему в рожу.

Я годами в терапии и продолжаю учиться доверять людям. Но стоит кому-нибудь косо на меня посмотреть, я сразу понимаю: меня опять считают дерьмом».

«Я ненавижу свою мать. Она всё время сравнивала меня с братом. А после развода с отцом привела в дом любовника, и он стал центром её жизни. Я снова оказалась не нужна. Всегда находился кто-то лучше и важнее меня.

Теперь муж не видит моей ценности. Впрочем, предыдущий тоже не видел».

Это говорят вполне успешные мужчины и женщины, давно перешагнувшие сорокалетний рубеж.

Они не знали ни голода, ни беспризорности. Да и родители при ближайшем рассмотрении не были извергами. Обычные люди: ошибались, срывались, любили как умели и, конечно, причиняли боль.

Но дети выросли, а обвинительные заключения своим родителям выносят до сих пор.

Что их объединяет?

Застревание в травме. Нежелание принять ответственность взрослого человека за свою жизнь. И вечный поиск виноватого.

Они могут годами разбирать свои травмы, знают слова «триггер», «нарциссическая травма», «небезопасная привязанность» и способны подробно объяснить, почему сегодня унижают партнёра: из-за того, что сорок лет назад мать сказала какую-то обидную глупость.

Они баюкают и нянчат свою травму как величайшую ценность.

Постоянно рассматривают её, показывают окружающим, требуют особого обращения и охраняют от любых попыток исцеления.

Потому что если травму, не дай бог, проработать, придётся отвечать на очень неприятные вопросы.

Что я сам сделал со своей жизнью?

Почему продолжаю выбирать людей, рядом с которыми чувствую себя ненужным?

Почему любую просьбу принимаю за унижение, несогласие — за отвержение, а чужую самостоятельность — за доказательство собственной никчёмности?

И главное: кого теперь обвинять?

Травма очень удобна, пока даёт право не взрослеть.

Она объясняет зависимости, вспышки ярости, ревность, контроль, измены и жестокость. А иногда превращается в бессрочную индульгенцию:

«Со мной плохо поступили, поэтому теперь я имею право плохо поступать с другими».

И виноватый обычно находится.

Не тот отец, которому так и не швырнули в лицо чемодан денег. Не мать, давно живущая своей жизнью.

А тот, кто рядом.

Тот, кто безопасен, эмпатичен и на свою беду любит.

Именно он будет расплачиваться за чужое детство: доказывать, что не бросит, терпеть проверки, оправдываться за косой взгляд и снова убеждать взрослого человека в его ценности.

Травма действительно влияет на нас. Её нельзя отменить приказом, обесценить или «просто забыть».

Но травма — это не пожизненный титул и не разрешение ранить других.

Мы не виноваты в том, что с нами произошло.

Но после сорока уже трудно делать вид, что за всё, что мы делаем с собой и близкими сегодня, по-прежнему отвечают мама и папа.

Взросление начинается не тогда, когда мы нашли виноватого.

А когда перестали выставлять ему счета через тех, кто любит нас сейчас.

С. Ладейщикова