Стародавнее, сокровенное: стихи о любви и тоске

Мимо мчатся года, города и страницы жизни, а ноги из раза в раз ведут к старине Гаджиева. Под шум машин и суету торопливых жителей незаметно ныряю за угол – длинная ветхая лестница ввысь дает поразмыслить, пока доберешься до знаменитой «Горки».

Школьный переулок (и там действительно школа), футбольное поле, маленький магазинчик «Маяк», где часто докупают передачки. Все какое-то неестественное на этой территории тишины. Внизу виднеется город с его движением, но что-то непроницаемое разделяет меня от него на этой зеленой возвышенности.

Прохожу изученные до каждого дома узкие улочки; веет морем, играют ветра. Шаг замедляется, дыхание предательски наоборот, и детский смех на площадке обрывается перед стеной узилища. Я на Левина. Снова.

Белый забор красного здания охраняют вооруженные люди. В развалочку, они едят и дымят, заслонившись от солнца, с матом и смехом судачат о заключенных. Камеры, рации, собаки и автозаки... Мне не скрыть злостной ухмылки.

«Съемка режимного объекта строго запрещена!» – грозит приоткрытая дверь. Уже виднеются черные, переполненные бмв пакеты, уже слышны отчеканенное «не пропускаем» и отчаянные просьбы в ответ... Глубокий вдох. Шаг вперед и я с ними. «Где же ее пакеты?» читаю вопросительный взгляд.

– Вы записывались?

– Нет-нет, я по другому...

Несколько человек заполняют листок с фамилиями, но самые хваткие стоят задолго до открытия, с раннего утра. Сельский платок, тесно прижавшись к окошку, на родном языке упрашивает принять горячую пищу, иной льет шампунь и сгущенку в целлофановые пакеты. Кто-то нервно мотает круги, сверяя часы и задерживаясь у инфостендов, а кто-то задумчиво смотрит в точку долгое-долгое время. Это женская комната, в соседней разместились мужчины. Молодые крепкие парни в камуфляжных штанах с бородой. О чем-то шутят. Пытаются.

Я сажусь рядом со взрослыми женщинами, знаете, чье лицо говорит: «Я проделала долгий путь с высока к своему невиновному мальчику; вот тапочки, вот он просил тетрадь... Может, скоро отпустят его? Аллах-Аллах, что же творится такое!..». У всех платочки. Вытирают кто пот, кто слезы. Тихие переговоры: «Твой хоть за что?». Остро интересоваться не принято.

– Лекарства, пропустите лекарства!

– Врач ушел. Не положено.

Помогаю раскрывать содержимое, чтобы ускорить очередь. Руки женщин трясутся, в глазах – горечь, надежда, потерянность и нависший вопрос.

– А Вы к кому, девушка?

– Захаживаю периодически...

С щемящим сердцем направляюсь к выходу. Оглядываюсь и что-то внутренее оставляю там... Чувство неполноценной свободы, пока хоть один мусульманин находится в этих застенках.

Жизненный путь напоминает расшитый ковер. Стоим мы у самого его основания пред множеством манящих разноцветных нитей, но только выше, где не разобрать — тысячи их сплетений в загадочные узоры: ромбы, квадраты, фигуры, уготованные нам судьбой, потрясающие и неизведанные... Каждый ковер повествует свою историю; ее можно прочесть по орнаменту.

О Возвышающий, укрепи же волю мою и сделай руку твердою, среди корзин клубков дабы верную выбрать нить!

«Самое восхитительное в жизни, что она как раз тогда, когда смерть душит наиболее жадно, на войне, революции и при чуме, сверкает пестрее всего и сильнее всего».

– Э. Юнгер.

Это был самый чарующий рассвет в моей жизни. Самый нечаянный и долгожданный рассвет. Брызги ледяной струи покрывали красные, онемевшие пальцы, белая дымка срывалась с полуоткрытых губ, а все существо сосредоточилось на хрустальном журчании наполняемой воды. Раз, два, три, четыре... Пытаюсь вглядеться, впиться, запечатлить – восторженно, завороже́нно встречаю красное зарево и провожаю звезды. Сколько прошло их мимо меня когда-то!.. Пять, шесть, семь, восемь... Кожей вбираю дыхание утекающей ночи: воздух здесь свежий, живой. А кругом поле. Мне от него одни вóроны... Лейся, лейся влага по рукам моим... Девять – «Довольно!» — десять. Прощальный взгляд, последний вздох и улыбка. Снова погружаюсь во тьму.

Исключительную чувствительность приобретает существо, лишенное полноценного воздуха.

Головокружительные попытки вобрать в себя кислород сквозь тройную преграду небольшого просвета; потеря рассудка от дуновения ветра, несущего с собой далекий бриз морской, дождевой аромат промокших травы и асфальта; освежающая прохлада ночного города да чистое благоухание рассвета горного — как дыхание жизни (запредельное, едва ощутимое) составляли искреннее счастье этого существа, ценить возможность свободно дышать полной грудью поклявшегося до скончания века.

*** одного аула прилегал к местной мечети, и ***ние со всей атрибутикой рассеивалось с первыми призывами азана.

Подбегаешь к окну, забираешься выше, на цыпочки; дыхание затаив, подставляешь кровящее сердце освежающему дождю чистых звуков — звуков благословенных... Шепчут уста свидетельство, взор небосклоном утешен, и только сейчас бесконечное время ***ника хочется остановить.

Внушительное воззвание со старинного минарета потрясает душу осознанием бренности бытия, отрезвляет напоминанием: есть нечто возвышенней этого, значительнее и глубже, ради чего и выносятся штормы да шквалы, с достоинством и не дрогнув.

А тысячи соратников прошлого и будущего времен стоят со мной рядом, внимая словам Наблюдающего. Земля же трагичного края нам завещает: «История закономерна: вовеки вы были и будете. Борьба истины с ложью, зла и добра неизменно имеет приверженцев. Да станут искренние души воинами Света! Да не свернут с благой тропы прекрасных подвигов, не споткнутся о черствые камни! В сей мир вершить и умирать пришедший, что сотворишь же ты, о человек, за что погибнешь? Ковер твоей жизни соткан из череды решений, и помни, что каждый выбор определяет последующий».

Через тернии к ярким звездам Твоим... Особенно запечатлелись утренние азаны.

Когда яркий прилив энергии и светлые мысли о будущем захватывают твое существо грандиозным желанием действовать, жертвовать и творить, ты, счастливый, ты вдохновленный, бежишь, спотыкаясь, несешься навстречу Родине — изнуренной своей страдалице, а ветер разносит по грозным горам долгожданное эхо: «Я излечу твои раны!»,

то раз..би..ваются в кровь колени о высокую глухую преграду. «Не коленями, так локтями! Доберусь, доползу, достучусь!» — неистово, с нетерпением стучишь в закрытую дверь. Истерзанными руками приоткрываешь щель... А дверь земляки усиленно подпирают. Получи первый брошенный камень: никому ты не нужен, целитель. Их не от кого спасать. Твои чуждые цели, непонятые идеалы тебе же вонзились под дых. И кружатся бесы вокруг котловины, злой хохот да дерзкий свист: «Убирайся вовеки прочь!»

С задумчивою ухмылкою, с печально угасшим взором, в последний раз оглянулся на близкое прошлое — непревзойденное, неповторимое... Твои боль и надежда сегодня мираж и утопия.

Охрипшим отныне голосом на тех же кровавых коленях мольбу обращаешь к Властителю: «В Тебе ведь Едином пристанище! Исцели эту землю несчастную от народа несправедливого, даруй ей храбрых героев! Покарай все нечестие, все предательство и обрадуй нас новой эпохой! Господи Справедливый! Искренние сердца да не заменишь другими, несмотря на их малочисленность! Позволь нам оставить свой след на этом священном пути!»

Величественное эхо вновь пронеслось по суровым, но покоренным горам; более тихо — не каждый его услышал, более чисто — не каждый из них ему внял:

أشهد أن لا إله إلا الله

وأشهد أن محمداً رسول الله

Застыло время на часах:

Восемнадцать сорок.

Пушечный выстрел раздался

В этот момент.

Забрали с гнезда моего

Того, кто мне дорог.

Подрезали крылья:

их

больше

нет.

Запретно мне небо, неведома стала земля,

Но я добегу, доползу, доберусь до тебя!

И пусть говорят: «Не можешь ты больше летать»,

Я буду, я буду, я буду

тебя

искать.

Да только прошу: не рви путеводную нить.

Я знаю: захочешь – не сможешь

меня

забыть.

Пишу трагичное посланье

(Ты ведь умеешь их хранить):

«Секретный чат» – по умолчанью,

Из памяти – не удалить.

За твою доблестную верность

Благодарю тебя, мой друг.

Такую жертвенную смелость

Вознаградят пожатьем рук.

Тебя терзали дни и ночи,

Но ты и слова не сказал!

Геройски пусть сомкнутся очи –

Ты никогда бы не предал!

...Высоко подними свою голову

И не прячь этот честный взгляд.

Желаю

всего

хорошего.

Ты ведь спасся (неважно как).

Я шлю последнее посланье

Товарищу суровых дней.

Ты эти строки нежеланные

Сожги средь преданных идей.

Прости, не посвящаю од

О едкой горечи разлук.

Навек останется забыт

Мой лучший, но мой бывший друг.