Любовь бывает... Финальная часть: прощание

Любовь бывает…

Финальная 16 часть

Дни после той ночи слились для Сардааны в один сплошной, серый и вязкий туман. Слухи в небольшом поселке разлетелись быстрее степного ветра, и итог был жесток, но неизбежен: её отстранили от работы до выяснения обстоятельств. Алексея Дмитриевича, чье имя теперь стало синонимом скандала и насилия, постигла та же участь. Но для Сардааны это было не облегчением, а лишь болезненным подтверждением того, что её жизнь здесь, в этом уютном улусе, разрушена до основания.

Родители Мичила были неумолимы. Их гнев был холодным, расчетливым и безжалостным; они жаждали наказать всех причастных, не щадя ничьих судеб. Мичил, несмотря на физическую боль и синяки, умолял их забрать заявление из полиции. Он был готов взять всю вину на себя, лишь бы спасти её репутацию и будущее.

Но мать поставила жестокий, безапелляционный ультиматум:

— Мы заберем заявление только при одном условии. Ты уезжаешь за границу. Поступаешь в университет там, и мы больше никогда не хотим слышать об этой женщине. Иначе мы доведем это дело до суда, и она сядет в тюрьму.

Мичил знал, что это блеф, но он также знал, насколько его родители упрямы и влиятельны. Он понимал: это единственный способ спасти Сардаану от позора и разрушенной жизни. С тяжелым сердцем, разрывающимся на части, он согласился. Единственное, о чем он попросил перед отъездом, — это пять минут на прощание.

Во дворе было лето. Поселок утопал в зелени, всё вокруг цвело, пахло теплой пылью и жизнью, но для Сардааны этот мир потерял свои краски. Она приняла тяжелое, но единственно верное решение: она уезжает обратно в город. Карьера учителя, о которой она так мечтала, была закончена. Она паковала коробки, механически складывая книги и вещи, чувствуя, как с каждой уложенной вещью от неё отщепляется часть души.

И вдруг телефон в её руках завибрировал. Экран осветился именем, от которого у неё до сих пор замирало сердце: **Мичил**.

*«Я сегодня улетаю. Хочу встретиться, увидеть тебя хоть на 5 минут»*, — гласило короткое сообщение.

Слезы, которые она героически сдерживала все эти дни, наконец прорвались. Она быстро, дрожащими пальцами набрала ответ: *«Приходи ко мне»*.

Он пришел через полчаса. На его лице еще оставались бледные следы синяков, но его светлые глаза смотрели на неё с той же безграничной, всепоглощающей нежностью, что и в первый день их знакомства.

Они не сказали ни слова. Слова были бессильны перед этой болью. Сардаана бросилась ему на шею, а он крепко, до боли, прижал её к себе, словно пытаясь запомнить каждый изгиб её тела, каждый её вдох, чтобы взять эту память с собой через океан. Они стояли так долго, слушая бешеное биение сердец друг друга, отсчитывая последние секунды, которые им были отведены судьбой.

Когда пришло время прощаться, он медленно отстранился, мягко взял её лицо в свои теплые ладони и заглянул ей в глаза. Их последний поцелуй был нежным, горьким и бесконечно глубоким. В этом поцелуе была вся их несбывшаяся жизнь, все обещания, которые они не смогли сдержать, и любовь, которая, они оба знали, не умрет никогда, даже на расстоянии тысяч километров.

Он медленно провел большим пальцем по её мокрой от слез щеке, прижался лбом к её лбу и прошептал одними губами, так тихо, что это было похоже на клятву:

— Жди меня. Я вернусь.

Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Сардаана осталась одна среди нераспакованных коробок и залитого солнцем, цветущего за окном лета. Она прижала ладонь к груди, туда, где под ребрами всё ещё пульсировало тепло его прикосновения. И впервые за долгое время, сквозь густую пелену боли утраты, она почувствовала нечто иное — крошечную, хрупкую, но неугасающую искру надежды.

«Неужели любовь, — подумала она, глядя на танцующие в лучах солнца пылинки, — действительно может быть такой короткой и такой жестокой, и в то же время — такой бесконечно нежной и всепоглощающе страстной?»

Конец.