Вечер на Патриарших: Лида и Света под дождём

Глава 9. В которой Лида попадает под дождь.

Вечер на Патриарших был окутан особым предгрозовым покоем. Такой бывает в Москве только в середине мая. Липы стояли смирно. Воздух отдавал знойной сладкой примесью. Небо над прудом сделалось грязно-жёлтым. Это бывало, когда солнечный свет смешивался с приближающейся ненастной тьмой. И выходило нечто среднее между Армагеддоном и романтическим ужином. Казалось, что сам Михаил Афанасьевич вот-вот выйдет из-за угла, поправит пенсне, сядет на соседнюю скамейку и закурит, наблюдая, как его любимый город снова готовится к чему-то странному.

Лида сидела на скамейке под липами. Рядом, закинув ногу на ногу и попивая холодный чай из кондитерской на углу Большой Садовой, устроилась Света. На ней был короткий сарафан Зимерман, лёгкий цветочный принт которого напоминал размытый розово-фиолетовый акварельный этюд. Она покачивала ногой, потряхивая коричневую шлёпку Эрмес. Шлёпка болталась на пальцах, вот-вот грозя соскользнуть, но Света всякий раз удерживала её заметным движением большого пальца.

— Тебе звонят, — сказала Света, кивая на телефон Лиды.

Лида нехотя глянула на экран. Это был Игорь.

— Да.

— Ты где? Почему так долго не берёшь трубку?

— На Патриарших. Со Светой. Телефон был на беззвучке.

— Зачем тебе вообще телефон, если он у тебя постоянно на беззвучке? — недовольно пробубнил Игорь, он делал так всегда, если Лида отвечала дольше пяти гудков. — Когда придешь домой?

— Не знаю. Ещё погуляем.

— Ты на машине?

— Нет. Пешком.

— Возьми такси. По прогнозу гроза.

— Хорошо.

— Или позвони, я сам тебе вызову.

— Хорошо.

Звонок завершился. Лида медленно выдохнула. Разговор кончился, а осадочек остался.

Света смотрела на неё поверх стаканчика.

— Ну что? Отчиталась? Где, с кем, когда домой, почему пешком. Ты ему ещё не присылаешь геолокацию? Я бы не удивилась.

— Знаешь, в последнее время он давит сильнее. Раньше я спускала ему это с рук. А теперь он будто чувствует, что я отдаляюсь, и сжимает хватку. Спокойно реагировать на такое становится всё сложнее.

— Он всегда сжимал. Ты не замечала, потому что не пыталась вырваться.

Лида задумалась:

— Недавно я купила себе короткую юбку. Не мини, выше колена, конечно. И красную помаду. Шла по Арбату, и увидела в витрине. Захотелось для настроения. Дома накрасилась и нарядилась. Думала, может, куда-нибудь вечером сходим...

— Сходили? — спросила Света с лёгкой иронией, уже заранее зная ответ.

— Он мне сказал: «Странно, тебе это не свойственно». Будто у него есть какая-то утверждённая версия меня, а то, что за её пределами, подозрительно. А если подозрительно — значит, я что-то задумала и ему вру. И он ходил весь вечер мрачный. А потом бросил за ужином: «Ты же понимаешь, что ты без меня никто?!»

Света недовольно фыркнула:

— Ишь ты! Красной помады испугался. Знаешь. почему так? Ты, моя дорогая подруга, всегда сидела тихо и была удобной. А теперь ты пишешь книжки, ведешь блог, покупаешь красную помаду и короткую юбку. От этого наш крутой ресторатор и труханул. Ведь если ты начнёшь нравиться другим, ты начнёшь нравиться себе. А если ты начнёшь нравиться себе — ты перестанешь быть удобной ему. А если ты перестанешь быть удобной ему...— перечисляла Света, загибая пальцы, но Лида перебила подругу.

— Он не боится меня потерять, он всегда это подчёркивает!

— Звездит как дышит! — шумно вздохнула Света. — Игорёша боится. И ещё как! Но он хитренький. Поэтому и втирает тебе про то, что ты без него никто. Это страховка, чтобы ты не дёргалась. И всё. Тю-тю. Замочек закрыт. Ключик выброшен. И Лидочка сидит в своей комфортабельной тюрьме. И Лидочке кажется, что так и должно быть. И уже не хочется ей ни юбки, ни помады, ни жить свою жизнь. И согласна она быть ему удобною женою, потому что быть никем страшнее.

— Свет, ты меня успокаиваешь, спасибо. Но я ведь правда никто. Он знает меня лучше, чем кто бы то ни было. Мы столько лет вместе. Кто ещё скажет мне правду?

Света развернулась к ней и перестала трясти шлёпкой.

— Так. Стоп. Давай разберём теперь эту уебищную конструкцию в твоей голове! Ты живёшь с человеком, который убеждает тебя, что ты без него никто. Ты веришь ему, потому что он типа знает тебя лучше всех. Но ты думаешь, что он знает тебя лучше всех именно потому, что ты живёшь именно с ним. А ты живёшь с ним именно потому, что он убедил тебя, что ты никто. Получается, замкнутый круг! Ты не никто. И нужно, чтобы кто-то тебе об этом уже сказал... Раз сама не веришь...

Лида замолчала.

Где-то вдалеке сверкнула ярко-фиолетовая молния.

Света вздохнула.

— Лидун, ты имеешь право на всё! На красную помаду. На короткую юбку. На любовь. На слёзы. На злость. И чтобы въебать, хотя бы морально, попутавшему берега Игорьку за «никто».

У Лиды заблестели глаза. И она заплакала бы, если бы в этот самый момент не увидела его.

Кирилл шёл по аллее в компании двух друзей. Он был в простой тёмной футболке, в джинсах и с рюкзаком на плече. В прочем, как и всегда. По правую руку от него эмоционально о чём-то рассказывал высокий бородатый парень в белом поло. А по левую — шла девушка с короткой стрижкой и в очках с оправой - многоугольником. Крупные шумоподавляющие наушники болтались у нее на шее. Она не смотрела на дорогу, а что-то сосредоточенно печатала в телефоне.

— Я сейчас, — сказал Кирилл друзьям.

Бородатый проследил за ним взглядом. И присвистнул. Девушка, не поднимая глаз от экрана, пнула его локтем в бок.

— Привет, — сказал Кирилл, подходя к Лиде.

— Привет.

Света перевела взгляд с одного на другого. Потом наклонилась к подруге и прошептала достаточно громко:

— Ну ничего себе! Так ты всё-таки следуешь моим советам?!

— Потом, — прошипела Лида.

Света тут же развернулась к Киру и окинула его долгим взвешивающим взглядом. И, в конце концов, улыбнулась. Это означало, что проверка пройдена «на отлично».

— Так, давай знакомиться. Я Света. Подруга Лиды. А ты?..

— Кирилл.

— Очень приятно, Кирилл. Чем занимаешься?

— Я писатель.

— Писатель! — Света игриво и смешно ахнула. — Это же прекрасно! Писатели — народ с воображением, которое оооочень в жизни очень пригождается. Особенно в личной!

— Света... — начала Лида.

— Я поняла. — подмигнула Света. — Не буду мешать развитию сюжета. Пока-пока!

Она подскочила со скамейки, как теннисный мячик, подхватила плетеную сумочку и, бодро ею размахивая, зашагала в сторону Ермолаевского переулка.

Кирилл сел рядом. И Лида почувствовала его запах.

Пиликнул телефон. Света прислала смс: «Твой писатель - это секс!! Не будь дурой!! Желаю тебе греха)».

— Что-то важное? — спросил Кир. Кажется, он успел прочитать пуш.

— Не совсем, — покачала головой Лида.

Повисло неловкое молчание. Лида чувствовала себя странно, поэтому начала первой:

— Помнишь, я спросила у тебя, увидимся ли мы еще?

— И я тогда ответил: «Если получится».

— Да, — кивнула Лида. — Получается, получилось?

— Получается. Но это был дурацкий ответ. Я потом себя за него ругал.

— Мммм... — многозначительно кивнула Лида. — Значит, первое, что пришло на ум, было «да»?

Она специально посмотрела на него как можно пристальнее. И Кир не отводил взгляд.

— Первое было «да». Второе — «если получится». Третье — «Морозов, ты дебил». И... извини меня за это дурацкое «если».

— Да ладно. Что там извиняться... — Лида махнула рукой, как будто это совершенно не имело для неё значения. Хотя имело. Ещё как имело.

— Как муж? — продолжил беседу Кирилл.

— Открывает новый ресторан.

— Я слышал, — ответил он.

— Москва — большая деревня... — поддакнула Лида.

— Да, особенно когда фамилия твоего мужа на каждом втором баннере.

Она улыбнулась, немного помолчала. И произнесла с наигранным подхалимством:

— А как Алина?

Кир прижмурился, будто разглядывал в её вопросе что-то, чего она сама не хотела показывать.:

— Значит, ты читала моё письмо?

— Читала. — Лида пожала плечами, передавая телом ощущение непринуждённости.

— Почему тогда не ответила?

Она молчала.

— Так почему? — повторил он. — Я старался. Подбирал слова. А ты эмодзи даже не прислала...

— Ты ждал эмодзи?

— Я ждал хоть чего-то. Думал — ну, может, она напишет: «Спасибо, Кир, вы очень любезны». Или: «Иди к чёрту, Морозов». Но ты промолчала.

— А зачем ты пришёл к нам в ресторан? — Лида перекинула неудобный вопрос.

— Это для книги! Собираю материал.

— И про что книга?

— Про женщину. Которая слышит стук ложки.

Лида усмехнулась.

— Знакомый сюжет.

— Очень. Я его у одной читательницы позаимствовал. Она, правда, была не в курсе.

— Хочешь сказать, она бы не догадалась, когда прочитала?

— Конечно, догадалась бы. Она вообще догадливая. Но иногда притворяется, что ничего не понимает.

Лида покачала головой. Ей хотелось то ли рассмеяться, то ли дать ему по уху.

— Еще у меня есть сюжет про кота, — продолжил он.

— Бегемота?

— Нет. Хотя по компетенциям он похож. Такой, знаешь, жил в подвале и считал, что мир устроен неправильно. Я этот текст давно написал, но никому не показывал. Так и лежит в столе. Боится выходить в свет. Кот, как ты знаешь, существо осторожное.

— А ты?

— А я, в отличие от кота, сегодня вышел. И не жалею.

Она улыбнулась. А он вдруг посмотрел на неё — не иронично, а внимательно.

— У тебя вот здесь, — он провёл пальцем возле своего глаза, — морщинки. Когда ты смеёшься, они появляются. И ты становишься на десять лет моложе.

— Это ирония? — спросила она.

— Нет. Я серьёзно. Я вообще редко говорю серьёзно. Но сейчас — да.

Она смотрела на него. И ей было хорошо. Так хорошо, как не было давно.

— А вот тут у тебя... — Он провёл пальцем по костяшкам, и Лида вздрогнула. — Мозоли. На сгибах. Откуда они?

Она опустила глаза. На секунду ей захотелось отдёрнуть руку. Но она не стала. Он спрашивал о том, о чём она никому не рассказывала. И ей не хотелось врать.

— Ты первый человек, кто об этом спросил.

— Я наблюдательный...

— Тогда слушай. Было у нас одно предприятие на Вятке... Амбициозное. И был человек, который его приватизировал. А я...была его любовницей. Читай — глупой провинциальной девочкой оттуда же. С красивой фигурой и необычными чертами лица. И один раз мы кутили в ресторане, и по глупости я позволила поцеловать свою руку его другу. А любовник мой был человеком крайне вспыльчивым... И в отместку он прищемил автомобильной дверью мою ладонь. Переломал мне кости. Кожа заживала месяц. И теперь вот осталось так на всю жизнь — она расправила ладонь, обнажая на костяшках грубую кожу, торчащую бугорками.

Кир молчал. Потом сказал:

— Мне жаль, что это с тобой случилось. И ещё — у тебя действительно красивая фигура. И необычные черты лица. Но в хорошем смысле. Так что твой, этот... приватизатор-отморозок... не соврал. Ты как фреска. Которую не сразу понимаешь, но оторваться взглядом невозможно.

— Красиво...

— Я вообще-то писатель. Мои слова имеют вес.

Она фыркнула.

— Тяжёлый вес у твоих комплиментов.

— Килограмма на три.

Она снова улыбнулась. И в этот момент, словно по заказу, словно сама булгаковская Москва решила, что сцена затянулась и пора добавить драматургии, небо разверзлось.

И дождь обрушился на них мгновенно!

Аннушка, наверное, снова разлила что-то не то. Только на этот раз в масштабах Патриарших прудов. Люди на аллее бросились врассыпную — кто к арке, кто под козырёк летнего кафе, кто просто бежал, прикрывая голову сумкой.

Кирилл схватил Лиду за руку и потянул на газон под старую раскидистую липу.

— Сюда!

Они встали под кроной. Вода лилась с листьев, но у ствола, было почти сухо. Лида прижалась спиной к дереву. Кирилл стоял напротив. Так близко, что она чувствовала его дыхание.

Вдруг из ниоткуда появилась маленькая юркая продавщица в ярко-зелёном полиэтиленовом плаще с капюшоном. В руках у неё был дождевик.

— Молодые люди! Дождевик! Последний остался! Берите!

Кирилл полез в карман. Вытащил мятую купюру и передал её бабушке. Продавщица в ответ вручила ему свёрток. И растворилась в дожде, как будто была не человеком, а частью этой странной патриаршей мистики.

— Он один, — сказал Кирилл, разворачивая голубой полиэтилен.

— Значит, один, — ответила Лида.

Он накинул дождевик себе на плечи, распахнул его, как крыло, и притянул Лиду к себе. Полиэтилен накрыл их тесным душным коконом. Дождь барабанил по голубому пластику громко. Но ещё громче стучало его сердце.

Лида обомлела.

Широкая ладонь Кирилла скользнула по её талии вверх и остановилась на спине, где ткань расходилась, оставляя открытой кожу. Сарафан держался на тонких ленточках, перекрещенных между лопаток. Он медленно провёл пальцами вдоль одной из них. Зацепил. Чуть оттянул. И запустил под неё ладонь.

Его пальцы легли на её спину, и он начал массировать кожу с такой уверенностью, будто знал, где у Лиды зажат каждый позвонок. Затем провёл большим пальцем к лопаткам. И она почувствовала, как по всему телу побежали мурашки.

Она боялась поднять глаза, так было и в баре. Поэтому просто уткнулась носом в его тёмную футболку, рассматривая на ней крапинки дождя. Тогда Кир коснулся губами её виска. Потом спустился ниже. И нашёл её губы.

Его рука по-прежнему двигалась под ленточками, гладила, разминала, забиралась всё дальше. Пальцы нащупали край кружевного белья. Под юбкой. Он замер на секунду. Провёл по кромке — туда, где кружево уже намокло и стало почти прозрачным. Лида позволяла. Не отдёрнулась. И не убрала его руку.

Он оторвался от её губ и уткнулся лицом в шею. В районе ключицы. Куда она всегда наносила парфюм. Кир провёл щекой по нежной коже. Щетиной. Лида выдохнула и чуть откинула голову, обнажая шею все больше. Он двинулся дальше, нарочно ведя щекой по её шее сзади, где волосы намокли и прилипли к коже. А потом спустился ниже, к плечу. Специально. Он хотел, чтобы она почувствовала это — колючую, жёсткую дорожку, которую он прокладывал по её коже.

Лида извивалась, как будто тело жило отдельно от разума. Её плечи то поднимались, то опускались. Она не контролировала эти движения. Он вёл щекой, и мурашки бежали следом. Он останавливался — и они замирали. Он снова вёл — и они снова появлялись.

Он наклонился к её уху. Прижался губами почти к самой мочке. И прошептал:

— Твоё тело сдалось мне раньше, чем ты сама. Я чувствую тебя. И сейчас... если я ещё раз проведу пальцами вот здесь, — он зацепил кромку кружева и чуть оттянул, — ты...

Лида грубо оттолкнула его.

Дождевик соскользнул с его плеч и упал на траву. Дождь хлынул на них сверху, как отрезвляющий душ. И вместе с холодной водой на Лиду обрушилось осознание: ещё секунда — и она бы не остановилась.

— Ты что творишь?! — выкрикнула она, перебивая шум ливня. — Ты вообще соображаешь, что ты делаешь?!

— А ты?

— Я замужняя женщина! У меня муж!! А ты ведёшь себя как... как будто тебе всё можно! Безответственный взбалмошный мальчишка!

— То есть сначала ты позволяла мне трогать себя. А теперь ты — «замужняя женщина»? Уж определись!

— Я определилась! Я не хочу! Не хочу этих чувств! Ты думаешь только о себе!

— Я думаю только о тебе. Всё время. С того самого письма.

— Тогда думай головой, а не... — она осеклась. — У меня муж. Всё! Разговор окончен!

— Перестань себе врать! Ты несчастна с ним. А сейчас ведёшь себя как девчонка, которая впервые осталась наедине с парнем и очкует, что её спалит папочка.

— Замолчи!

— Не замолчу. Ты хочешь меня. И убегаешь.

Его глаза горели. Мокрая чёлка прилипла ко лбу. А она смотрела на него и ненавидела — за то, что он прав.

— Прощай, — сказала она.

Развернулась и пошла по газону. Не оборачиваясь. Дождь изо всех сил лупил ее по плечам. Сарафан прилипал мокрой юбкой к ногам.

Кир догнал её в несколько шагов. Схватил за руку. Дёрнул на себя.

— Лида.

— Отпусти.

— Не отпущу. Можешь ударить меня, если хочешь. Но ты не уйдёшь вот так.

— Уйду!

Она вырвала руку. И пошла. По аллее. Потом мимо скамейки. Потом за поворот.