Страх оставить детей без мамы: как справиться с потерей и тревогой

Так хотелось бы, чтобы у моих детей были бабушка и дедушка с обеих сторон 🥹💔 Но, к сожалению, с моей стороны у них нет никого. Моей мамы не стало, когда мне самой не было ещё и шести лет. Я почти не помню её голоса, не помню её объятий — только какое-то смутное, тёплое ощущение, которое живёт где-то глубоко в груди. Иногда ловлю себя на мысли, что пытаюсь вспомнить её запах, её улыбку, но память — жестокая штука, она стирает детали, оставляя только силуэт.

И знаете, бывают дни — особенно трудные, особенно выматывающие, — когда меня накрывает такая острая тоска по ней, что становится физически больно. Мне иногда так хочется просто пойти к своей маме, уткнуться лицом в её плечо и разрыдаться. Выплакать всю усталость, все страхи, всю эту нечеловескую ответственность, которая сваливается на нас, когда мы становимся матерями. Обнять её и почувствовать, что я снова маленькая, что кто-то большой и сильный защищает меня. Каждой маме нужна мама — это правда.

Но есть ещё одно, о чём я почти никому не говорю. Меня накрывает страх. Иногда ночью, когда девочки спят, в голову закрадывается мысль: «А вдруг со мной случится то же, что с мамой? Вдруг я уйду так же рано? Вдруг мои дети останутся без мамы в таком же возрасте, как я?» Этот холод пробирает до костей. Я боюсь оставить их. Боюсь, что они будут так же тосковать по мне, не помня моего голоса, не чувствуя моих объятий. Боюсь, что кто-то другой будет их воспитывать, а меня рядом не будет.

А папа... Папа для меня — это отдельная, очень важная история. Так как моей мамы не стало, когда я была совсем крохой, и он остался для меня единственным целым миром. Он был не просто отцом, он стал для меня и мамой, и другом, и защитой. Он старался изо всех сил, чтобы я не чувствовала себя обделённой. И у него получалось. Я была настоящей папиной девочкой. Мы понимали друг друга без слов. Его смерть, когда мне было пятнадцать, стала вторым ударом, который разбил моё сердце вдребезги.

И знаете, что самое горькое и обидное во всей этой истории? Мне даже не дали с ним попрощаться. Мне не сказали, что его не стало. Родственники, все они решили, что для меня будет лучше не знать правды. Они боялись, что я провалю ОГЭ в девятом классе. Боялись, что я не справлюсь с горем и не сдам экзамены. И я жила эти дни, эти недели... сдавала эти чёртовы экзамены, думая, что папа в больнице, что ему вот-вот станет лучше, что я скоро позвоню ему и услышу его родной голос. А мне врали в глаза. Говорили: "Всё хорошо, он на лечении, идёт на поправку".

Я понимаю, что, наверное, они хотели как лучше, хотели уберечь мою психику и мои экзамены. Но обида живёт во мне до сих пор. Я не смогла проводить его, не смогла плакать на его похоронах, не смогла сказать ему последнее "спасибо". Я осталась одна в тот момент, когда узнала страшную новость, без права на горе, без права на прощание.

Мамочка и папочка, если вы там, слышите меня — спасибо, что подарили мне жизнь. Ваши внучки вырастут и узнают, что у них была самая красивая бабушка и лучший дедушка на свете. Я им расскажу. Я им спою твои песни мама🥺❤️

Знаете, я сама, наверное, та самая «мама-параноик». До года я не давала старшей дочке никаких кусочков — боялась до дрожи, что она подавится. Каждый приём пищи был для меня испытанием: я сидела рядом, резала еду на микроскопические части, проверяла, перепроверяла. Я даже не давала ей сильно плакать — вообще. Старалась предугадать любой дискомфорт, любую слезинку, любое «что-то не так».

Я хотела защитить её от всего мира. Я думала, что моя любовь — это щит, который закроет её от всех бед.

А теперь ей уже почти два. И знаете что? Она совсем не самостоятельная. Она не ест сама — только с ложечки, только через мою руку. Сидит и ждёт, когда я её покормлю, потому что привыкла, что мама всегда рядом, мама всё сделает, мама не даст упасть, не даст ошибиться, не даже поперхнуться. Я смотрю на других детей, которые уже вовсю орудуют ложкой, и сердце сжимается: «Где я ошиблась?»

Все вокруг говорят: «Она слишком избалованная. Ты её разбаловала. Надо было раньше приучать к самостоятельности». А я слушаю эти слова и чувствую, как внутри всё переворачивается. Потому что я всего лишь пыталась её уберечь. Я всего лишь так боялась, что с ней что-то случится, что не заметила, как лишила её самого главного — права пробовать, ошибаться, учиться, падать и вставать.

И теперь я понимаю: своей гиперопекой я делаю ей только хуже. Моя тревога передаётся ей. Мои страхи становятся её страхами. Она не верит в свои силы, потому что я не дала ей шанса поверить.

Я учусь. Каждый день я учусь отпускать контроль. Я кладу перед ней ложку и говорю: «Попробуй сама, доченька. У тебя получится». Я позволяю ей испачкать стол, уронить еду, размазать кашу по лицу — и учусь не хвататься за сердце, а улыбаться и хвалить. Я учусь доверять миру и доверять ей.

Это трудно. Очень трудно, когда внутри сидит этот голос: «А вдруг? А вдруг она подавится? А вдруг упадёт? А вдруг?» Но я знаю одно: моя задача — не построить вокруг неё пузырь, а научить её жить в этом мире. Не уберечь от всего, а дать ей крылья, чтобы она сама научилась летать.

И теперь моя главная задача — не испортить вторую дочку. Не наступить на те же грабли, не повторить те же ошибки. Потому что я уже вижу, к чему привела моя гиперопека со старшей. Она чуть отстаёт от сверстников. Я вижу это, и сердце разрывается от чувства вины. Она поползла только в 10 месяцев, а начала ходить в полтора года. Врачи говорят: «Норма, все дети разные», но я-то знаю правду. Я знаю, что это я не давала ей свободы. Я так боялась, что она ударится, упадёт, что-то сломает, что просто... не давала ей пробовать. Я держала её за ручки, когда она пыталась идти, я подкладывала подушки, я ловила её на каждом шагу. Я лишила её возможности падать — а значит, лишила возможности учиться вставать. И теперь она ждёт, что я всегда подхвачу. Не только в ходьбе — во всём. Я смотрю на неё и вижу своё отражение: тревожную маму, которая вырастила тревожного ребёнка. И мне так больно от этого осознания.

Я не могу вернуть время назад и дать старшей те месяцы свободы, которые я у неё украла своей любовью и страхом. Но я могу дать ей свободу сейчас. Я могу разрешить ей пробовать, ошибаться, падать и вставать. Я могу набраться терпения и не делать за неё то, что она может сделать сама, даже если это занимает вечность и сопровождается грязной кухней.

А с младшей.. С младшей я буду учиться заново. Я буду учиться доверять ей. Я буду давать ей кусочки и верить, что она справится. Я буду разрешать ей плакать, злиться, пробовать, падать — и быть рядом, но не вмешиваться раньше времени.

Старшей нужно чуть больше времени и чуть больше моего терпения. А младшей — чуть больше свободы и чуть меньше моего страха.