Воспоминания детства: как бабушка и дедушка создавали новогоднее чудо

Когда мне было мало лет, на Новый год меня забирали ба и де. Я вообще не помню, чтобы у них в доме на праздники было тихо. Точнее так: никогда у нас на праздники не было тихо.

Уже с порога накрывало волной тепла и гула. Воздух был густой, как кисель, и состоял из тысячи запахов: хвои, мандариновой кожуры, жареного лука с кухни и пыльной сладости мятных пряников, которые дед приносил из булочной. И сквозь этот густой воздух всегда, всегда плыли переборы гармони.

Дед, еще не сняв куртку,но ожидая гостей,уже доставал свою драгоценную, потертую на сгибах, гармоооонь. Он садился на табурет в прихожей, растягивал меха пробным, тихим вздохом, и потом из-под его больших, неуклюжих на вид пальцев вылетали такие заводные, такие лихие наигрыши, что ноги сами начинали притопывать. «Барыню», «Коробушку», а потом и «Катюшу». Он играл, глядя куда-то поверх моей головы, улыбаясь своей тихой, внутренней улыбкой, а меха гармошки дышали, как живое, радостное существо.

А в кухне царила бабушка. Ее суета была не бестолковой, а целеустремленной и стремительной, как полет пчелы. Сковородки шипели, кастрюли булькали, нож стучал по разделочной доске мерной, быстрой дробью. Она то и дело выбегала из кухни с половником или пригоршней конфет, что-то кричала деду поверх музыки («Петя, не заигрывайся, гирлянду проверь!»), поправляла мне челку мокрой от теста рукой, пахнущей укропом, и снова исчезала в своем царстве пара и вкусов. Ее суета была магическим ритуалом, из которого рождалось волшебство: салат «Оливье», в котором было почему-то вкуснее всего вареная морковка, тарелки с бутербродами «канапе» на черном хлебе с килькой и звездочкой из масла, и та самая, непревзойденная, курочка с хрустящей кожурой.

А я… Я просто была счастлива. Настоящей елке, которую мы с дедом выбирали на рынке долго и придирчиво. Она стояла в углу, темная, колючая, пахнущая лесом и сказкой, даже до украшений. Я забиралась под нее, когда ее уже нарядили дождиком и шариками, и смотрела сквозь хвою на мигающие гирлянды – и это был мой личный космос, полный мерцающих звезд.

Была счастлива соседке тете Свете, которая в семь вечера 31 декабря неизменно являлась к нам в дверь, не в качестве соседки, а в качестве… Деда Мороза. Не самого канонического: борода из ваты крепилась к матерчатой маске на резинке, а бархатная шуба пахла нафталином. Но она говорила низким, утробным голосом: «Ну что, девица, поведай, как себя вела?» – и давала шоколадного зайца. И это было абсолютно убедительно. Потому что чудеса пахли не только хвоей, но и нафталином из шифоньера.

И больше всего я была счастлива тому чувству, которое даже не могла тогда назвать. Оно витало в воздухе, смешанное с запахом мандаринов и гармонью. Это было чувство, что все — вот это громкое, теплое, вкусное, светящееся — это и есть жизнь. И что она, эта жизнь, — вся впереди. Огромная, как новогодняя ночь за окном, темная и полная тайн, но такая желанная. В ней будут еще миллионы таких же вечеров, такая же музыка, такое же ожидание. Все будет.

Сейчас тишина в моей собственной квартире кажется мне иногда слишком гулкой. Я сама суетлюсь на кухне, как бабушка, и уже нет ни гармони, ни соседки в маске. Но когда я зажигаю гирлянды на искусственной елке и слышу, как на кухне шипит масло, я закрываю глаза.

И мне снова семь лет. Дед заводит «Барыню», бабушка кричит из кухни, а я сижу под колючими лапами, смотрю на мерцающие огоньки и знаю наверняка: вся жизнь — впереди. И она по-прежнему пахнет хвоей, мандаринами и бесконечным счастьем.