В институте семьи нет ничего, блин, сакрального. И ничего настолько важного, чтобы оправдать…

В институте семьи нет ничего, блин, сакрального. И ничего настолько важного, чтобы оправдать насилие. И чтобы не вмешиваться, пресекая его.

Когда я зашла в садик за своей Соней, та незнакомая девочка уже ничего не соображала от стресса. Мать уже минут десять выговаривала ей за песок, попавший в перчатки.

- Если ты еще раз… хоть подойдешь к песочнице… можешь даже не выходить отсюда, я тебя не заберу.

Мать скрупулезно отряхивала перчаточки от песка пальчик за пальчиком и выговаривала, выговаривала, выговаривала… Круглое лицо девочки с круглыми глазами было отрешенно испуганным. Да что там – она была в панике. Мать говорила о том, что не хочет ее видеть, очень убедительно.

- Ты что молчишь? Тебе все равно, да? Вообще наплевать?!

Девочка попыталась что-то сказать, она даже выдавила из себя пару слов. Но от страха она даже забыла как говорить. А может от неуверенности, не станет ли еще хуже. Поэтому слова получились какие-то непонятные и перепутанные, как будто она разучилась говорить. Круглые глаза не мигали, девочка боялась даже плакать. Скорее всего ее слезы вызвали бы новую волну гнева матери. Девочка стояла не шевелясь и не мигая. Мать выговаривала, выговаривала… Я не выдержала.

- Ну что вы ее всё ругаете, не такая же страшная беда. Посмотрите, она уже вся в ужасе.

Мать обернулась ко мне. Её глаза были такими же круглыми и непонимающими. Она помолчала. «Как это, мою дочку, мою собственность мне же мешают ругать?» Я добавила:

- Ну хватит уже.

И трусливо засобиралась с Соней. Нарываться на скандал «да кто вы такие чтобы лезть в воспитание моего ребёнка» мне не хотелось. Спустя недолгое время тишины, ругань повторилась с прежней силой, только девочка с чуть оживившимся лицом уже посматривала на меня. На лице правда был написан всё тот же страх и горе, но по крайней мере уже не тупое отчаяние. Мне надо было сказать много другого. Надо было призвать мать пожалеть дочку. Сказать той, что мама только пугает, и на самом деле она ее любит и никогда не оставит… Но я только подошла к стойке с обувью и нарочито громко произнесла:

- О, Сонь, у тебя тоже все сапожки в песке? Ну ничего страшного, вытряхнем!

И сбежала.

Так вот, я отдаю себе отчёт в том, что те, кто орут на ребенка и калечат им психику методичным давлением, мою страницу скорее всего не читают. Но я ж не просто так пишу. Мы должны понять и принять, что молчать и делать вид, мол «дело семейное, сами разберутся» в таких ситуациях нельзя. Я сама большой поклонник идеи не лезть в жизнь других людей. Но есть одно важное исключение. Лезть можно и даже нужно, когда в этой чужой жизни одному (беззащитному) человеку плохо от действий другого. И к детям это относится в самой большой мере. Очень устойчива позиция, что ребенок – это такая собственность взрослого, с которой он может делать (почти) всё что хочет. Нифига. Ребёнок – такой же человек, просто пока ещё заисимый и доверчивый. И эту доверчивость важно не подвести. Если посторонний человек вмешивается, не давая взрослому причинять вред ребенку – это полезно для всех.

- Для ребенка, потому что он видит 1) что он не совсем одинок и 2) что ситуация, когда над ним издеваются, на него кричат или не дай бог бьют – ненормальна.

- Для родителя, потому что некоторым нужно увидеть себя со стороны, чтобы начать себя контролировать. Безграничная власть – она многих развращает. Да и порой нужны какие-то координаты, чтобы увидеть что делаешь что-то не то.

- Для общества, потому что идея вседозволенности зла, если оно не касается меня лично, губительна, а социальная ответственность – наоборот, его оздоравливает.

- Ну и собственно для себя самого, потому что чувствовать себя трусливым потатчиком чужой жестокости – плохо для психики, а вступаться за слабого – полезно.

Понятно, что вступаться надо уметь. Худшее, что тут можно сделать – это набрасываться с обвинениями на родителя. Надо думать, что он не от хорошей жизни. Психологи советуют (да, я читала специальную статью про такие случаи) называть то, что происходит (например, «вы уже пятнадцать минут ругаете ребенка из-за песка в перчатках») и обозначать недопустимость этого (например, «так нельзя!»). Я бы добавила еще возможность указания на состояние ребенка, призыв пожалеть его или вероятность негативных последствий. Ни в коем случае конечно нельзя никак характеризовать самого родителя («да что вы за мать такая!») – это вызовет только ожесточение и вряд ли заставит задуматься. Ну и если видимого результата не будет, то не стоит расстраиваться. Один, другой, третий раз – и на четвертый родитель уже задумается, а стоит ли орать на ребенка, ведь люди могут и не пройти равнодушно мимо. А если повезет, то и вообще задумается, не стоит ли поменять поведение.

Ну и понятно, что золотая середина – наше всё. Я пишу только о тех случаях, когда очевидно плохо именно ребёнку. Если же дитя валяется на полу торгового центра и орёт, то тут очевидно плохо только маме, и можно с чистой совестью проходить мимо, приговаривая про себя «как же хорошо, что мои выросли из этого возраста». Не надо превращаться в поучающих всех вокруг зануд, но и не стоит оставаться теми равнодушными, с попустительства которых происходят самые гнусности.

Виолетта Хайдарова