В течение своей взрослой жизни я порой слышала от знакомых и незнакомых людей, своих ровесников и…

В течение своей взрослой жизни я порой слышала от знакомых и незнакомых людей, своих ровесников и старше фразу: "Мы так росли, и ничего — выросли же, нормальными людьми стали". Это бывает сказано в оправдание наших систем: родовспоможения, здравоохранения, воспитания и образования, а также в оправдание собственного, родительского насилия над детьми.

Я задумалась. А ведь и я так росла. Роддом, ясли, сад, школа, институт. И выросла. Только вот в памяти иногда предательски всплывают довольно неприятные эпизоды моего детства…

Сейчас пробегусь по некоторым моментам своей жизни, чтоб было понятней, о чем я.

Я родилась. Меня показали маме, сказали «девочка» и унесли. На два дня. Мама рассказывала, что эти два дня она места себе не находила. Не знала, как я, все ли со мной в порядке, а вдруг заболела? На вопросы никто не отвечал, говорили: «Отдыхайте, женщина, ребенка вам принесут на третий день». Что чувствовала тогда я — можно только догадываться. Нет, правда, была у меня как-то сессия с моей психотерапевткой, где я вернулась в момент рождения. Это было нужно для понимания одной ситуации в настоящем. То, что я тогда видела и чувствовала, было, с одной стороны, удивительно, а с другой — грустно. Я прохожу тоннель, в конце которого — свет. Вот я — в новом пространстве, где очень яркий свет. Я чувствую белый туман и пустоту. И облом. Нереальный облом. Потому что ожидала встречи, ожидала близости, контакта. То есть я прямо помню то ощущение — я двигаюсь по тоннелю в полной уверенности что меня там априори Кто-то ждет. А в итоге на выходе я получаю яркий свет и ощущение незнакомого, чужого, не моего. А дальше я проваливаюсь в пустоту…

Мне потом было жутко от этого. А моя психотерапевтка подтвердила, что в ее практике многие клиенты, уже взрослые жители постсоветского пространства, описывают свой приход в мир именно таким. Первая и самая ужасная депривация. Импринтинг на всю жизнь в плохом смысле этого слова.

Мне год. Я пошла в ясли. Мама рассказывала, как я цеплялась за ее шею, когда она подходила со мной к зданию сада. Цеплялась и криком кричала, не хотела маму отпускать. А воспитательница отдирала меня и уносила в группу. Потом выяснилось, что меня запирали в чулане, потому что много плакала. У меня иногда всплывают какие-то размытые картины: узкая темная комната. Я в ней. Мне страшно.

Это однозначно — травма. Травма, случившаяся в довербальный период. То есть словами, проговариванием — не лечится. Для ее обнаружения и проживания нужна какая-то другая терапия, в действии, в реальном физическом проживании тех чувств и эмоций. Психодрама, например.

Как это отразилось на мне? На той маленькой и беззащитной мне? Какой отпечаток это наложило на последующую мою жизнь? Не от этого ли у меня панические атаки, подозрительность и недоверие к миру, боязнь маленьких темных пространств?

Спасибо «профессиональным педагогам»! И системе, вынуждавшей женщину в год ее ребенка выходить на работу.

Мне три года. Я хожу в сад, младшая группа. Я (впрочем, как и все трехлетки) в том возрасте плохо кушала. И меня в саду воспитатели заставляли есть. И пугали заведующей, что если не съем, она придет и накажет. Насилие едой, в чистом виде. Сейчас я думаю, каково это трехлетнему ребенку с бурным воображением справляться со всепоглощающим страхом, который окутывал, когда эти воспитательницы говорили: "Вон там сидит заведующая" и указывали на дверь. "Она сейчас придет и накажет тебя, если ты все не съешь". И я представляла себе огромную, страшную тетю, которая может сделать со мной все, что угодно. И давилась невкусной едой. Никто в те минуты мой страх не контейнировал и меня не защищал.

Мне пять лет. Я хожу в сад, старшая группа. Я помню, как у меня воспитательница отобрала колечко. Обычное детское колечко, которое мне мама покупала в луна-парке. Но мне оно было очень дорого, это было мое сокровище. Мамы рядом не было, она не защитила. А потом так и не разобралась с этой ситуацией, потому что «педагог» ей лапшу на уши навесила, выставив меня «самадуравиновата», типа нефиг с колечком приходить в сад. И мама не встала на мою сторону. И не настояла вернуть колечко. Эх… не умели тогда родители быть на стороне ребенка. А колечко мое воспитательница-то забрала не случайно. Я потом узнала, что она отдала его своей дочке, моей ровеснице. С тех пор я эту тетю ненавидела. И усвоила, что любой взрослый имеет право вот так вот беспардонно отнять у меня то, что ему нужно. И меня в тот самый момент, когда это происходит – никто не защитит. И сама я себя тогда не умела защищать. В силу возраста и какого-то своего детского понимания иерархии: она — большая, а значит главная, я — маленькая, значит бесправная.

Воспоминания школы — не такие удручающие, было много хорошего, но все же есть пара эпизодов, когда учителя вели себя по-хамски. И тогда это мной, отформатированной в раннем детстве, уже воспринималось нормой. Это я сейчас уже понимаю, что их поведение было крайней не-нормой, а злоупотреблением своими должностными обязанностями и эмоциональным насилием над личностью.

Сейчас мне 35 лет. У меня уже свои дети. Я могу не повторять этот порочный круг раннего отрыва от мамы и сдачи в воспитательные учреждения.

У меня есть возможность выбора. Я выбрала домашние роды и воспитание детей в семье.

Моя самая младшая дочка. Ей чуть больше года. Она все время со мной. Я очень люблю за ней наблюдать. Я постоянно фиксирую, как она бодра, весела, доверчива и открыта миру. Потому что в ее жизни есть Привязанность. Жизненно важная опора. И ни разу не было ощущения утраты этой привязанности. Это мой сознательный выбор — давать детям стойкое ощущение надежности и тыла. Того, чего не было в моем детстве.

Думаю, примеры моей жизни весьма красноречивы для переосмысления фразы "Мы так росли и ничего, выросли же". Вообще-то — Чего!

У меня это "чего" — несколько лет обдумывания и переосмысления «ценностей» советской эпохи. Выработка своих приоритетов и опорных точек. Наблюдение за ростом и развитием своих детей без яслей и садика. Постоянное чтение книг о детях, об их особенностях роста и развития. Регулярное перечитывание Ирины Млодик, Людмилы Петрановской, Юлии Гиппенрейтер. Самостоятельное изучение психологии, в частности детско-родительских отношений, теории привязанности. И психотерапия. Моя личная психотерапия. В течении нескольких лет. Потому что все это "чего" выплыло, когда я стала мамой своего первого ребенка.

А еще мне несколько лет потребовалось на выветривание всей этой совковой хрени: ходить строем, есть и спать по звонку, испытывать только «правильные чувства».

Я только недавно научилась осознавать свои потребности и чувствовать свои внутренние ритмы. С тех пор ненавижу командный дух и режим. А какое удовольствие мне теперь доставляет испытывать "неправильные" чувства! Не удобные, не социально одобряемые, а те самые... из самых глубин.

И вместо того, чтобы твердить «Мы так росли и ничего, выросли же, людьми стали», я честно заглянула вглубь себя, перелопатила свое детство, обнаружила собственные травмы и поработала над ними. И еще предстоит работать и работать. Потому что старшая дочь отзеркаливает много того, что во мне маленькой взрослые не принимали, и мне порой тяжело это выносить.

Я хочу на себе замкнуть цикл депривации и насилия и не передавать это свои детям. Они имеют право на спокойную и счастливую жизнь. В которой есть место любви и привязанности, заботе и защите. В которой мама — «на стороне ребенка». И тогда моим детям будет что передать своим детям. У них уже не будет той огромной эмоциональной дыры, которую я обнаружила у себя, подвергнув сомнению установку «Мы так росли».

Юлия Горячева