Разложивший диван хоть единожды обречен собирать его снова и снова - Сизифов труд. А слезливые…

Разложивший диван хоть единожды обречен

собирать его снова и снова - Сизифов труд.

А слезливые фильмы врут. Книги тоже врут.

А стишата и вовсе - рефлексия ни о чем.

Сколько дублей уходит на то, чтобы снять вокзал,

сколько камер поместится в узком проходе купе,

сколько нужно учить свои реплики, чтобы сказать -

чтобы все успеть.

И у нас никогда не получится, как у них.

Обнялись, пошептались, решили списаться завтра.

У тебя на пленке осталось всего три кадра,

чтобы что-то забыть под предлогом прямых улик.

Это взято у Сартра - память эмоций сильней,

чем свидетельства в письменной форме и фотоотчет.

Разложивший диван хоть единожды обречен

вспоминать, для чего это сделано. И о ней.

Вспоминать, как она утыкалась в его плечо,

и плечо затекало. "Не больно?" - "Конечно, нет"

А в широкой постели не знаешь, куда себя деть:

ощущаешь пространство, а не его предел.

Половина постели свободна и ты в беде,

Потому что - в каком-то смысле - она еще здесь.

Здесь остался запах, в чашке - остывший чай,

фильтры синего Dunhill. Радуюсь мелочам.

А в Москве негативы отправили на печать.

Я в отместку пишу текст.

Шесть утра. Петербург и Москва принимают день, и

прилагательных слишком мало и все не те.

На твоих фотографиях, кажется, только тени.

А чего ты хотела - снимала же в темноте.

Третий день на Просвете тучи скрывают закаты.

Избегаю своих отражений в оконных стеклах.

Я, конечно, скучаю. Я все еще помню, как это:

прикасаться губами к ладоням твоим теплым.

М.Рудин