лично у меня-до слез ... Вроде естественно считать, что одно лишь появление младенца на свет должно…

лично у меня-до слез ...

Вроде естественно считать, что одно лишь появление младенца на свет должно одномоментно включить якобы заложенные в нас родительские инстинкты и дальше - по сценарию розово-сопливой мелодрамы: должен накрыть взрыв умилительно-розовых эмоций в сочетании с осознанием огромной ответственности.

"Нас четверо в палате 5-го киевского роддома.

Трое, включая меня, "сохраняемся" (2-3 месяца до родов), а четвёртая - уже вот-вот родит.

Ёлки, я даже не помню, как её по-настоящему звали. Мы называли её Каспером - маленьким привидением.

В ней было полтора метра роста, огромный, просто нереально огромный живот (многоводие), и она бродила по ночам коридорами с распущенными волосами в белой ночной сорочке с оборочками (на несколько размеров больше её собственного, пугая медсестёр.

17 летняя голубоглазая, курносая девчонка, "залетевшая" по неопытности от благородного ботаника Яши, которые по три раза в день бегал к милой с пакетами.

Все мы ждали первенцев, и, разумеется, бесконечно перетирали прочитанное, увиденное, услышанное, пытаясь догадаться - как это всё на самом деле будет?

Каждая из нас, поглаживая животик, рисовала себе картинки из рекламных проспектов "Хаггис: счастливое материнство".

Нам казалось - настанет тот самый день Х , ребёнок родится - и всё случится само собой - мир изменится, и осознание себя МАМОЙ свалится с небес в одну секунду. и навсегда.

Потом Каспер рожала.

Мы трясли медсестру, выпытывая рост/вес/процесс, и нетерпеливо вышагивали по коридору, дожидаясь возможности пробраться к ней в родильное отделение.

У окна в накидке и бахилах в предобморочном состоянии переминался с ноги на ногу Яша.

Мы ходили к ней все три дня до выписки. И всегда она была печальной и растерянной.

И как-то виновато отводила глаза, когда мы с восторгом героинь сентиментальных романов пытались узнать о её "офигенных ощущениях материнства".

А на третий день она забилась в истерике и прокричала:

- Понимаете, я НИЧЕГО не чувствую! НИ-ЧЕ-ГО! Он ( рука махнула в сторону кроватки с малышом) сосёт, а мне - НЕПРИЯТНО! Я чувствую себя сволочью и сукой, и ничего не могу сделать ! Он орёт - я злюсь, и всё... И нет никакого там СМЫСЛА ЖИЗНИ, и нет никакого "комка нежности". Я - уродина, я неправильная, я жить не хочу! - кричала она.

И снова и снова захлёбывалась рыданиями.

Мы вернулись в палату, молчали и пытались не смотреть друг на друга... И, как по сговору, избавились от всех "пособий" по материнству из серии пёстрых журналов "Мой малыш" и умных книжек "Дети от нуля до 3-х".

Мы были похожи на детей, которые узнали в Деде Морозе соседа дядю Васю и открыли для себя "прелесть" взрослого мира.

Но когда Каспера выписывали, мне довелось стать свидетелем важной для меня самой сцены.

На улице в тот день свирепствовал лютый холодный ветер с колючими иголками дождя.

И малыша уже "упаковали" в комбинезончики и пуховое детское одеяльце для выхода .

Каспер стояла в жарко натопленном холле с этим огромным свёртком, а Яшка пытался получить ту самую "выписку", бумажку, удостоверяющую рождение их дитяти.

Ребёнок парился в тысяче одёжек и отчаянно кричал.

Справку не давали - то врача для подписи нет на месте, то печать куда-то делась... Яшка неловко мыкался от кабинета к кабинету, Каспер смотрела на него полными слёз глазами и дула в личико измученному, голодному сыну..

А потом заплакала. И тихий ботаник Яшка озверел: распахнул дверь сестринской и стал кричать.

"Наш сын плачет!" -кричал он. И требовал, буйствовал, колотил в косяки двери.

И было как-то предельно ясно, что ему наплевать на великие проблемы, беды и радости целого мира, если его сын - плачет. Если его сыну плохо и неуютно, если его сыну больно - тихий сутулый Яша перевернёт горы, чтобы это исправить и сделать его счастливым и радостным.

Даже если ему придётся ради этого тащить на себе двухметрового главврача или позволить сжечь себя заживо.

И Каспер застыла соляным столбом с изумлённо приподнятыми бровями, глядя на своего "бесхребетного" Яшу. И потом - с таким же изумлением вглядывалась в личико притихшего сына, словно увидев какое-то немыслимое чудо.

И когда она подняла глаза, в глубине зрачков было что-то такое, что я много лет не могла ни объяснить, ни забыть. Как первый сполох какого-то зарождающегося огня. Наверное - той самой любви, которая когда-то, через испытания, боль и тревогу наполнит фразу "Я-МАМА" не формальным, а чувственным, истинным смыслом.