Мы всё больше понимаем, что недостаточно вырастить детей хорошо образованными и физически развитыми. Не менее важно,…

Мы всё больше понимаем, что недостаточно вырастить детей хорошо образованными и физически развитыми. Не менее важно, какими они вырастут эмоционально. Поэтому я хочу порекомендовать родителям новую книгу Линдси Гибсон.

В ней есть глава с довольно категоричным названием: «Двенадцать вещей, которых родителям следует избегать».

Часть списка вполне ожидаема: не бить, не унижать, не кричать, если только ребёнку не угрожает опасность, не пугать его ради забавы. Но дальше начинаются вещи менее очевидные. И, пожалуй, более интересные.

Гибсон, например, много пишет о наказании. Ей не нравится сама идея, что наказание чему-то учит. Оно может довольно быстро изменить поведение, но это ещё не значит, что ребёнок понял, почему от него хотят другого.

Можно наказать ребёнка за то, что он выбежал на дорогу. В следующий раз он, возможно, остановится, потому что боится наказания. А можно много раз, довольно нудно и без особого педагогического блеска объяснять, почему у дороги надо остановиться. Второе требует гораздо больше времени. Дети вообще довольно медленно усваивают то, что взрослым кажется очевидным.

Гибсон считает, что задача родителя именно в этом: не добиться нужного поведения сейчас, а постепенно помочь ребёнку самому понимать последствия своих действий. В конце концов родителя не будет рядом, чтобы выдать очередное наказание.

Отдельный запрет у неё касается крика.

Конечно, если ребёнок сейчас шагнёт под машину, надо кричать. Но когда мы кричим, чтобы «до него наконец дошло», происходит обычно обратное. Ребёнок занят уже не своим поступком. Перед ним разгневанный взрослый, и приходится иметь дело прежде всего с ним.

Гибсон замечает ещё одну неприятную вещь. Если родитель регулярно бурно реагирует на плохие новости, ребёнок довольно скоро начинает думать, какие новости ему лучше не сообщать. А потом наступает подростковый возраст, родители жалуются, что им ничего не рассказывают, и происхождение этой семейной традиции уже никто особенно не помнит.

Но больше всего меня заинтересовал её рассказ о молодой женщине, которую в детстве почти не наказывали.

Мать просто становилась холодной.

Она не кричала, не ругалась, не устраивала сцен. Если дочь делала что-то не то, мать отстранялась и переставала с ней нормально разговаривать. Девочка старалась вести себя особенно хорошо и ждала, когда мать снова станет прежней.

Это отлично действовало.

Именно поэтому взрослая дочь долго не видела в этом ничего плохого. Она выросла послушной и была уверена, что мать выбрала гораздо более цивилизованный способ воспитания, чем крики или шлепки.

Гибсон думает иначе. Ребёнок в такой ситуации не очень хорошо различает: «мама недовольна моим поступком» и «мама больше не хочет быть со мной». Особенно если неизвестно, когда закончится это молчание.

Получается странная вещь. Взрослый хотел научить ребёнка правильно себя вести, а заодно научил внимательно следить за настроением близкого человека и быстро становиться удобным, если тот отдаляется.

Похожая история происходит с чувствами.

Ребёнок приходит в отчаяние из-за вещи, которая взрослому кажется совершенно ничтожной. Не позвали играть. Потерялась какая-то пластмассовая ерунда. Друг получил роль в школьном спектакле, а он нет.

Первое желание взрослого вполне понятно: уменьшить масштаб бедствия.

«Ну что ты так расстраиваешься?»

«Ничего страшного».

«Завтра забудешь».

Иногда завтра он действительно забудет. Но Гибсон обращает внимание не на величину происшествия, а на то, что происходит в этом разговоре. Ребёнок рассказывает о своём переживании, а взрослый объясняет ему, насколько сильно его следует переживать.

Если так случается постоянно, ребёнок постепенно может решить, что некоторые свои чувства проще оставить при себе.

Ещё интереснее глава становится там, где Гибсон пишет о стремлении родителей видеть ребёнка хорошим.

Допустим, учительница говорит, что он обидел другого ребёнка.

«Не может быть. Я его знаю, он никогда бы так не сделал».

Или:

«Это совсем на тебя не похоже».

Родитель защищает ребёнка. Иногда ещё и пытается напомнить ему, каким человеком тот на самом деле является.

Но проблема в том, что ребёнок действительно мог это сделать.

Хороший мальчик мог издеваться над одноклассником. Любящая сестра могла ужасно поступить с братом. Щедрый ребёнок может завидовать, добрый может быть жестоким.

Гибсон предлагает не спасать ребёнка слишком быстро от этого неприятного знания о себе.

В этом есть довольно серьёзная психологическая мысль. Ребёнку предстоит постепенно обнаружить, что плохой поступок не превращает его целиком в плохого человека. Можно признать: да, это сделал я. Можно стыдиться, сожалеть, пытаться понять, почему это произошло, и исправить то, что ещё можно исправить.

Для эмоциональной зрелости это, вероятно, полезнее, чем необходимость всю жизнь поддерживать безупречную версию себя.

Есть у Гибсон ещё два запрета, которые особенно касаются отношений внутри семьи.

Первый: не делать ребёнка человеком, которому взрослый рассказывает всё.

С маленькими детьми это более или менее понятно. С подростками граница становится гораздо менее заметной. Подросток уже умён, всё понимает, может сочувствовать. Иногда с ним действительно интереснее разговаривать, чем со многими взрослыми.

И постепенно он узнаёт слишком много о несчастливом браке родителей, финансовых проблемах, одиночестве матери или отчаянии отца. Он выслушивает, утешает, советует.

Такой подросток может производить впечатление очень зрелого человека. Но Гибсон предлагает всё-таки спросить, почему ему понадобилось быть настолько зрелым и кто в этих отношениях кого поддерживает.

Второй запрет кажется почти бытовым: не посылать ребёнка разбираться с другим взрослым вместо себя.

«Скажи отцу, что тебе нужны деньги».

«Поговори с бабушкой, она тебя послушает».

«Объясни маме, что она опять всё портит».

Взрослому иногда кажется, что ребёнку проще. Отец его любит, бабушка ему не откажет, мама на него не рассердится.

Гибсон замечает очевидную вещь, которую почему-то легко не заметить внутри семьи: если разговор слишком неприятен для взрослого, странно предполагать, что ребёнку вести его будет легче.

И вот здесь её довольно разрозненные двенадцать запретов начинают складываться во что-то общее.

Речь не столько о том, чтобы никогда не повышать голос, всегда правильно называть чувства и знать безупречную фразу для каждого случая. Родители всё равно будут сердиться, пугаться, уставать, говорить глупости и иногда совершенно несправедливо обращаться с детьми.

Гораздо интереснее наблюдать, что происходит потом.

Можно считать, что раз ребёнок успокоился, значит всё закончилось. А можно через некоторое время вернуться к разговору и обнаружить, что для него всё выглядело совсем иначе.

Можно сказать: «Я разозлилась и сказала лишнее».

Можно извиниться.

Можно услышать ответ, который не особенно приятно слышать.

Гибсон вообще довольно спокойно относится к родительским ошибкам. Последняя глава книги называется *Why You Don’t Have to Be Perfect*.

И это, пожалуй, удачное продолжение главы с двенадцатью запретами. Потому что список «никогда не делайте этого с ребёнком» легко превращается ещё в один способ сделать родителей тревожными.

А книга всё-таки не об этом.

Она скорее о том, что отношения с ребёнком достаточно длинные. В них многое можно испортить. И многое потом можно поправить.

Мария Кондратчик