История подростка с депрессией: как агрессия стала его броней

Ёжик

Работа с ним сначала напоминала попытку приручить дикого зверя. Шестнадцать лет, а во взгляде колючая проволока с напряжением.В школе на него сыпались жалобы, из дома тоже приходили тревожные звонки. Всё ему было не так, всё вокруг раздражало, друки.Агрессия в нём шкалила так, что, казалось, воздух вокруг начинал вибрировать и плавиться.Ещё мгновение....и всё вокруг разорвётся.рухнет.расплавится.Его голос был холодным, как сталь. Причёска больше напоминала домового. Вид не опрятный. Очевидно было сразу у парня депрессия, оставалось подтвердить это у психиатра.

Сначала он виделся мне ёжиком, ощетинившимся иглами, к которому невозможно подойти. Любое прикосновение было как жалящий укус. Любое слово в штыки и порыв дать в нос .

Но время и терпение сделали своё дело. Сквозь трещины в панцире начал проступать свет. Когда контакт наладился, колючки исчезли, и передо мной оказался парень с огромной, почти незащищённой душой. И со стальными, непоколебимыми принципами, за которые он сражался с миром.Однажды, в редкий момент откровенности, он объяснил свою войну с реальностью. Открытием стала фраза, которую он бросил, она была страшной в своей простоте и мудрости:

Знаешь( я разрешаю подросткам называть меня по имени) , когда ты е*ый, к тебе лишний раз не полезут. Агрессия это моя броня.

Это было откровение. Его ярость была не нападением, а защитой.( я то это и сама понимала,нужно было чтобы он это тоже понял)Способом сделать дистанцию, которую установили другие, неприступной.

Нам удалось невозможное: уговорить его пойти к врачу. Он согласился сесть на препараты, и таблетки начали работать. Туман ярости рассеивался, мир переставал быть вражеской территорией. Но это было лишь затишье перед бурей осознания.Кстати, знаете с виду этот дерзкий / резкий парень был очень начитанным, но никому не показывал)

Он пришёл ко мне сам.Мы говорили много и долго.он не был злой, не агрессивный. Спокойный, с глазами, которые наконец-то видели реальность без красной пелены.

Но апогеем было это:

Я больше не хочу их пить, я начинаю понимать, что происходит вокруг. И мне... мне больно. Мне обидно жить так, как я живу.

Это был первый раз, когда я увидела его слёзы. Не злые слёзы подросткового бунта, а настоящую, вымораживающую душу боль ребёнка, который только сейчас, под действием таблеток, осознал всю глубину своего одиночества, несправедливости мира по отношению к нему и тяжесть своей жизни.

Испугавшись этой боли, он сделал единственное, что умел, вернул себе броню. Он стал вызывать рвоту после таблеток, чтобы они не действовали. Лекарства перестали работать, и он откатился назад, в начало. В свою привычную, злую, но такую понятную пустоту, где не нужно чувствовать эту разрывающую сердце обиду. Он снова свернулся в клубок.