Любимые стихи мам: подборка поэзии и авторов

Этот стих часто читали по радио России («динозавры» должны помнить, на стене висел радиоприемник. У нас висел в кухне и фоном работал). С того времени наизусть его помню.

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку,

Если то, что случилось, нельзя изменить.

Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,

С этим прошлым порвите непрочную нить.

Никогда не жалейте о том, что случилось.

Иль о том, что случиться не может уже.

Лишь бы озеро вашей души не мутилось

Да надежды, как птицы, парили в душе.

Не жалейте своей доброты и участья.

Если даже за все вам - усмешка в ответ.

Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство...

Не жалейте, что вам не досталось их бед.

Никогда, никогда ни о чем не жалейте -

Поздно начали вы или рано ушли.

Кто-то пусть гениально играет на флейте,

Но ведь песни берет он из вашей души.

Никогда, никогда ни о чем не жалейте -

Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви.

Пусть другой гениально играет на флейте,

Но еще гениальнее слушали вы.

Андрей Дементьев, 1977

А вообще самый любимый это "письмо к женщине" Есенина)

Сергей Есенин

Письмо к женщине

Вы помните,

Вы всё, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне.

Вы говорили:

Нам пора расстаться,

Что вас измучила

Моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел —

Катиться дальше, вниз.

Любимая!

Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,

Что я в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь, что не пойму —

Куда несет нас рок событий.

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье.

Когда кипит морская гладь —

Корабль в плачевном состоянье.

Земля — корабль!

Но кто-то вдруг

За новой жизнью, новой славой

В прямую гущу бурь и вьюг

Ее направил величаво.

Ну кто ж из нас на палубе большой

Не падал, не блевал и не ругался?

Их мало, с опытной душой,

Кто крепким в качке оставался.

Тогда и я,

Под дикий шум,

Но зрело знающий работу,

Спустился в корабельный трюм,

Чтоб не смотреть людскую рвоту.

Тот трюм был —

Русским кабаком.

И я склонился над стаканом,

Чтоб, не страдая ни о ком,

Себя сгубить

В угаре пьяном.

Любимая!

Я мучил вас,

У вас была тоска

В глазах усталых:

Что я пред вами напоказ

Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали,

Что в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь,

Что не пойму,

Куда несет нас рок событий…

Теперь года прошли.

Я в возрасте ином.

И чувствую и мыслю по-иному.

И говорю за праздничным вином:

Хвала и слава рулевому!

Сегодня я

В ударе нежных чувств.

Я вспомнил вашу грустную усталость.

И вот теперь

Я сообщить вам мчусь,

Каков я был,

И что со мною сталось!

Любимая!

Сказать приятно мне:

Я избежал паденья с кручи.

Теперь в Советской стороне

Я самый яростный попутчик.

Я стал не тем,

Кем был тогда.

Не мучил бы я вас,

Как это было раньше.

За знамя вольности

И светлого труда

Готов идти хоть до Ла-Манша.

Простите мне…

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведет звезда,

Под кущей обновленной сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

Обожаю стихи Полозковой. Этот самый любимый почему-то.

и они встречаются через год, в январе, пятнадцатого числа.

и одна стала злее и обросла,

а другая одета женой магната или посла.

и одна вроде весела,

а другая сама не своя от страха,

словно та в кармане черную метку ей принесла.

и одна убирает солонки-вазочки со стола,

и в ее глазах, от которых другая плавилась и плыла,

в них, в которых была все патока да смола,

- в них теперь нехорошая сталь и мгла.

и она, как была, нагла. как была, смугла.

"как же ты ушла от меня тогда.

как же ты смогла".

и другая глядит на нее, и через секунду как мел бела.

и она еще меньше, еще фарфоровей, чем была.

и в ее глазах, от которых одежда делается мала,

и запотевают стекла и зеркала -

в них теперь зола.

"ты не знаешь, не знаешь, как я тебя звала,

шевелила губами, ржавыми от бухла,

месяц не улыбалась,

четыре месяца не спала.

мы сожгли друг друга дотла,

почему ты зла?

разве я тебя предала?

я тебя спасла".

у них слишком те же губы, ладони, волосы,

слишком памятные тела,

те, что распороли, разъяли, вырвали из тепла,

рассадили на адовы вертела.

и одна сломалась,

другая была смела

каждая вернулась домой в тот вечер

и кожу,

кожу

с себя сняла.

у одной вместо взгляда два автоматных дула,

она заказывает два рома,

закусывает удила.

- ну, чего ты молчишь.

рассказывай, как дела.

Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать.

Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять.

В августе девять, семь на часах, небо легко и плоско,

солнце оставило в волосах выцветшие полоски.

Сонный обрывок в ладонь зажать, и упустить сквозь пальцы.

Витька с десятого этажа снова зовет купаться.

Надо спешить со всех ног и глаз — вдруг убегут, оставят.

Витька закончил четвертый класс — то есть почти что старый.

Шорты с футболкой — простой наряд, яблоко взять на полдник.

Витька научит меня нырять, он обещал, я помню.

К речке дорога исхожена, выжжена и привычна.

Пыльные ноги похожи на мамины рукавички.

Нынче такая у нас жара — листья совсем как тряпки.

Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки.

Витька — он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна.

Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно.

Вечер начнется, должно стемнеть. День до конца недели.

Я поворачиваюсь к стене. Сто, девяносто девять.

Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен.

Солнце облизывает конспект ласковыми глазами.

Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета.

В августе буду уже студент, нынче — ни то, ни это.

Хлеб получерствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен.

Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе.

Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме.

Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма.

Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки,

только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше.

Просто сестренка светла лицом, я тяжелей и злее,

мы забираемся на крыльцо и запускаем змея.

Вроде они уезжают в ночь, я провожу на поезд.

Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс.

Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу.

Пусть они прячутся, ну их всех, я их искать не стану.

Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье.

Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле.

Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите.

Кто–нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите.

Пусть это будет большой секрет маленького разврата,

каждый был пьян, невесом, согрет теплым дыханьем брата,

горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона,

все друг при друге — и все одни, живы и непокорны.

Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик,

Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях.

Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки.

Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку.

Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться.

Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать…

Мама на фотке. Ключи в замке. Восемь часов до лета.

Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах.

Сонными лапами через сквер, и никуда не деться.

Витька в Америке. Я в Москве. Речка в далеком детстве.

Яблоко съелось, ушел состав, где–нибудь едет в Ниццу,

я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы.

Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене.

"Двадцать один", — бормочу сквозь сон. "Сорок", — смеется время.

Сорок — и первая седина, сорок один — в больницу.

Двадцать один — я живу одна, двадцать: глаза–бойницы,

ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку,

кто–нибудь ждет меня во дворе, кто–нибудь — на десятом.

Десять — кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать.

Надо спешить со всех ног и глаз. В августе будет девять.

Восемь — на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне…

Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне.

Аля Кудряшова

Где так красиво ?

Почему то этот сразу вспомнился, по молодости мне нравился, автора не знаю.

***

Он зло говорит: «На окурках – ТВОЯ помада» -

Он даже не помнит, что я не курю три месяца.

Я очень спокойна. Спасателей на дом не надо.

Чужие окурки на кухне - не повод повеситься.

Я складываю рубашки, штаны – по стрелочкам.

Раскладываю причины измен по полочкам.

Дешевые «Кiss». Будет стыдно признаться девочкам,

Что именно курит его малолетняя телочка.

Дешевые «Kiss» и помада оттенка пошлого

Я раньше курила «Vogue», крашу губы в красное.

Не знает моих привычек. Не помнит прошлого.

«Родной, твои вещи собраны. Будьте счастливы».

Ладонь за ключом протягивая, говорю:

«Хороший мой, я три месяца не курю.»

Чем держат любимых? -

Словами красивыми?

Обидами? Ревностью? Вкусной стряпней?

...Нет. Женщины знают какую-то силу,

Способную следом вести за собой.

И это - не слезы, не вздохи капризные,

От них не становится в полночь теплей...

...Я стану, как полдень, усыпанный брызгами,

Дрожащими в дождь на оконном стекле!

Я выращу косы...тяжелые...длинные,

Заброшу их за спину, плавно пройдусь...

Я стану такою... как в древних былинах,

Пропахших землею ... по имени ... Русь...

Землею, где птицы трепещут в осоках,

Где спелые вишни срываются с веток,

Где бродят олени, копытами цокая,

А если тебя не удержит и это...

Я... плакать не стану. И громкими ссорами

Не стану врываться в безмолвье ночей.

Я... выращу лес. На безводье. Которому

Дадут твое имя...по просьбе...моей...

Лидия Ильющенко

Обожаю стихи Эдуарда Асадова. Очень много хороших, жизненных.

Вот одно из них:

Как много тех, с кем можно лечь в постель,

Как мало тех, с кем хочется проснуться…

И утром, расставаясь улыбнуться,

И помахать рукой, и улыбнуться,

И целый день, волнуясь, ждать вестей.

Как много тех, с кем можно просто жить,

Пить утром кофе, говорить и спорить…

С кем можно ездить отдыхать на море,

И, как положено – и в радости, и в горе

Быть рядом… Но при этом не любить…

Как мало тех, с кем хочется мечтать!

Смотреть, как облака роятся в небе,

Писать слова любви на первом снеге,

И думать лишь об этом человеке…

И счастья большего не знать и не желать.

Как мало тех, с кем можно помолчать,

Кто понимает с полуслова, с полувзгляда,

Кому не жалко год за годом отдавать,

И за кого ты сможешь, как награду,

Любую боль, любую казнь принять…

Вот так и вьётся эта канитель -

Легко встречаются, без боли расстаются…

Все потому, что много тех, с кем можно лечь в постель.

Все потому, что мало тех, с кем хочется проснуться.

Как много тех, с кем можно лечь в постель…

Как мало тех, с кем хочется проснуться…

И жизнь плетёт нас, словно канитель…

Сдвигая, будто при гадании на блюдце.

Мы мечемся: – работа…быт…дела…

Кто хочет слышать- всё же должен слушать…

А на бегу- заметишь лишь тела…

Остановитесь…чтоб увидеть душу.

Мы выбираем сердцем – по уму…

Порой боимся на улыбку- улыбнуться,

Но душу открываем лишь тому,

С которым и захочется проснуться..

Как много тех, с кем можно говорить.

Как мало тех, с кем трепетно молчание.

Когда надежды тоненькая нить

Меж нами, как простое понимание.

Как много тех, с кем можно горевать,

Вопросами подогревать сомнения.

Как мало тех, с кем можно узнавать

Себя, как нашей жизни отражение.

Как много тех, с кем лучше бы молчать,

Кому не проболтаться бы в печали.

Как мало тех, кому мы доверять

Могли бы то, что от себя скрывали.

С кем силы мы душевные найдем,

Кому душой и сердцем слепо верим.

Кого мы непременно позовем,

Когда беда откроет наши двери.

Как мало их, с кем можно – не мудря.

С кем мы печаль и радость пригубили.

Возможно, только им благодаря

Мы этот мир изменчивый любили.