История о потере и надежде: диалог двух женщин у врат

На небе только и разговоров, что о море.

Перед воротами очередь хуже рыночной,

Тесно и потно, дети, пропойцы, бабищи.

Это понятно - на стороне изнаночной

нет уже смысла выглядеть подобающе.

Топчутся - словно утром в метро на Бутово,

словно в Новосибирске в момент затмения.

десять веков до закрытья - а им как будто бы

десять минут осталось, а то и менее.

Тошно и душно. Скоро там будет кровь или

обмороки. Мария отходит в сторону,

где посвободней, где веришь, что Райский сад.

к хрупкой высокой девочке с тонким профилем,

с косами цвета сажи и крыльев ворона

и с серебряными нитками в волосах.

Смотрят оттуда на всё это злое варево

И им просто приходится разговаривать.

Ты откуда? Я - из большого города,

Я оттуда, где небо не помнит синего,

Добраться до дома - разве что на троллейбусе.

Ты будешь смеяться - родители шибко гордые,

Имечко - Пенелопа, а мне - носи его

Ладно, хорошо, что еще не Лесбией.

А ты откуда? Я тоже, знаешь, из города,

Мои родители были - напротив - лодыри.

когда окликают - я не беру и в голову.

Как Мюллер в Германии, Смит на задворках Лондона.

Но как бы то ни было - я сюда не хотела,

вот если бы он не ушел тогда в злую небыль.

Вот если бы мне хоть слово о нем, хоть тело.

..молчат и смотрят каждая в своё небо.

А мой я даже знаю, куда ушел.

И мне бы - хоть знать, что там ему хорошо.

А в очереди предлагают кроссовки дешево

И сувениры в виде ключей на пояс.

...Ты знаешь, как это бывает - вот так всё ждешь его,

А после не замечаешь, что едет поезд.

И ищешь силы в себе - потому что где ж еще,

И давишь тревогу в объятиях серых пепельниц.

... или тебе говорят: "Ты держись". Ты держишься

За поручень, за нож, за катетер капельниц.

А я была - и внешне так даже чистенько,

Ходила на работу бугристой улочкой,

В метро по вечерам набивалась плотненько.

А муж мой сошел с ума и в конце бесчисленно

Вырезывал колыбельки, игрушки, дудочки,

Он, знаешь, был высококлассным плотником.

Да что я тебе говорю - ты уже ученая.

Пенелопа гладит теплые кудри черные.

Говорит - послушай, но если бы что-то страшное,

То как-нибудь ты узнала бы - кто-то выдал бы

А значит, что есть надежда - минус на минус.

- Мне снилось, что Иосиф ножом окрашенным

На сердце моём его имя навечно выдолбил.

- И мне, ты знаешь, тоже такое снилось.

Их накрывает тень от сухой оливы.

Толпа грохочет, как камни в момент прилива.

Он мне говорил - ну, что со мной может статься-то,

По морю хожу на цыпочках - аки посуху,

В огне не горю, не знаю ни слёз, ни горя.

Цитировал что-то из Цицерона с Тацитом,

Помахивал дорожным истертым посохом.

- Я знаю, Мария. Мой тоже ходил по морю

Мой тоже побеждал, говорил, подшучивал,

Родился в рубашке - шелковой, тонкой, вышитой,

И всё - убеждал - всегда по его веленью.

А если не по его - то тогда по щучьему,

Забрался на самый верх - ну куда уж выше-то,

Не видел, что стою уже на коленях.

И вот еще - утешали меня порою,

Что имя его гремит, словно звон набатный.

Подсунули куклу, глянцевого героя

Как Малышу - игрушечную собаку.

- Я знаю, знаю. Я слышала в шуме уличном,

Что он, мол, бог - и, значит, на небе прямо.

как будто не догадаюсь, как будто дурочка,

как будто бы у богов не бывает мамы.

- Он всё говорил, что пути его бесконечны.

- Конечно.

И гогот толпы - как будто в ушах отвертками,

Как будто камнем в вымученный висок.

Пенелопа нелепо курит подряд четвертую.

В босоножки Марии забился теплый песок.

Ну, что там? Доругались ли, доскандалили?

А было похоже - снег заметал в сандалии,

Волхвы бубнили в ритм нечетким систолам,

какой-то зверь в колено дышал опасливо,

И он был с ней неразрывно, больно, неистово,

О Боже мой, как она тогда была счастлива.

- Да, что мы всё о них... Кстати, как спасаешься,

Когда за окном такое, что не вдыхается,

Сквозь рваный снег гриппозный фонарь мигает,

Когда устало, слепо по дому шаришься

И сердце - даже не бьется, а трепыхается?

- А я вяжу. И знаешь ли, помогает.

Вяжешь - неважен цвет, наплевать на стиль,

А потом нужно обязательно распустить.

И сразу веришь - он есть. Пусть он там, далекий, но

Ест мягкое, пьет сладкое, курит легкие,

И страх отступает и в муках тревоги корчатся.

Но точно знаешь - когда-нибудь шерсть закончится.

Наверно просто быть кошкой, старушкой, дочерью

Кем-нибудь таким беззаботным, маленьким.

- Эй, девушки, заходите. Тут ваша очередь!

вы кажется, занимали тут.

Он смотрит на сутулую стать Мариину,

на Пенелопин выученный апломб.

И думает - слышишь, кто-нибудь, забери меня,

Я буду сыном, бояться собак и пломб.

Я буду мужем - намечтанным, наобещанным

Я буду отцом - надежней стен городских.

Вот только бы каждый раз когда вижу женщину -

Не видеть в ее глазах неземной тоски

И стоит ли копошиться -

когда в них канешь, как

Будто сердце падает из груди,

Как будто вместо сердца теперь дыра.

И он открывает дверь в их неброский рай

Где их паршивцы

сидят на прибрежных

камушках

и никуда не думают уходить.

Izubr