Вот я, объевшись сырным супом и блинчиком с мясом, довольная иду отдыхать — по рекомендации врача.

А ведь день начался с предательского прострела. Поясницу перекосило аккурат в момент, когда я поднимала коляску. Искра — буря — и полная невозможность пошевелиться. Стараюсь не паниковать, собраться. Ищу позу: как же мне всё-таки взять эту коляску? О потерях подумаем потом, в тепле и уюте.

Одна попытка, вторая, третья — всё заканчивается одинаково: ни шагу вперёд, ни назад. Только статичное завывание от боли. Дочь в коляске притихла, молча болеет за маму в схватке с невидимым врагом.

Раунд второй. Набравшись сил в слабоумии и отваге, героически делаю шаг. Успешно! Второй… И вот я уже закатываю задние колеса на первую ступень. К адской боли добавляется жонглирование коляской на лестнице. Приходит понимание неизбежного: нужна помощь.

И тут я, как Гудков в том смешном видео: «Мужчиина! Жееенщина!»

Никто не откликается. Но о чудо — идёт соседка. Спасает. Благодарности не было предела.

После этого меня периодически клинило, к вечеру реже. И как только отпустило — пошла готовить еду. Ведь завтра неизвестно, смогу ли.

И вот кончается день — сытый, тёплый, с ощущением маленькой победы. А в голове, пока руки сами мешают суп, крутится тихая, беззлобная мысль. Мысль о той странной, добровольной жертвенности, что живёт где-то в глубине женской бытовой логики. Она как воздух: её не замечаешь, пока не перехватит дыхание. Упала, отходила — и пошла варить. Не потому что надо. А потому что «а кто, если не я?». Потому что завтра дети будут голодны, а муж спросит, что на обед. И это не подвиг, не драма — просто тихая, привычная аксиома.

Мы сами, без приказа, берем эту ношу. И мир — муж, дети, даже мы сами — молчаливо соглашается с этим порядком вещей. Всех это устраивает. Меня — тоже, пока спина не стреляет. В этом нет ни злобы, ни обиды, только странное, почти философское наблюдение: вот так и живём. Сварив суп, можно и отдохнуть — по рекомендации врача.