Родительские сообщества, разговоры на площадках и в поликлиниках, соцсети и весь интернет полны вечных вопросов: ну чего…

Родительские сообщества, разговоры на площадках и в поликлиниках, соцсети и весь интернет полны вечных вопросов: ну чего он истерит? Чего он орет и плачет? Причина-то пустяковая, прямо скажем, яйца выеденного причина не стоит, а крик стоит до небес, до материнской тошноты от невыносимых децибел – вот какой крик.

Несколько лет назад Грег Пемброк – отец такого трехлетнего «рыдателя», – выложил в сеть фотографии своего сына, который плакал из-за того, что закончились крендельки, что мамы не было рядом с ним в момент его пробуждения, что его попросили поблагодарить брата за то, что тот поделился с ним своей игрушкой, из-за того, что ему включили не тот мультик на ютьюбе… А первой причиной было то, что кусочек сыра был разломлен пополам – именно эта фотография стала олицетворением и аватаркой блога. Внезапно Грег получил поддержку читателей, тысячи родителей со всего мира начали делиться с ним своими «причинами, почему ребенок плачет». И теперь есть сайт reasonsmysoniscrying.com, книга Reasons my kid is crying, собравшая избранные фотографии, а хештег #reasonsmysoniscrying теперь выдает тысячи постов в твиттере, инстаграме и фейсбуке. Публикации ярко демонстрируют то, что лежит на поверхности: несоответствие ничтожности повода для слез и глубины страдания ребенка. И отношение взрослых к этому тоже, потому что публикации пестрят заголовками "25 смешных и нелепых поводов пустить слезу", "Глупые причины для рыданий", "40 истерик из ничего" и пр.

Так вот, на вопрос “чего он так орет из-за ерунды?” есть ответ. Он орет не из-за ерунды. Не из-за печеньки он рыдает, не из-за мультика или чашки для молока не того цвета. Он рыдает по всему тому, что в его жизни идет не так, что глубоко или не очень ранит его, что царапет его душу и колет сердце. По всему, что создает рябь на гладкой поверхности озера его жизни. По всему, что добавляет заряда его фрустрации – базовой, древнейшей и очень мощной эмоции. Мы и сами знаем это по себе: с утра сожгли блузку, туфли натерли пятку, давно не ели, устали по дороге с работы, пробки невыносимы, все перестраиваются на дороге так, будто у вас бегущая строка поперек лобовухи: «подрежь меня», вы постояли в очереди в магазине, приходите домой – и вуаля – грязная чашка на столе. И внезапно грянет буря. Нет, не так. БУРЯ! Вы начинаете бушевать и орать на близких, вкладывая в свою ярость все, что накопилось за день. Вы вопите, призывая в свидетели всех богов и обрушиваете на домашних свой праведный гнев. Это ваша фрустрация прорывается вспышкой агрессии, это она вопит в вас, это срезонировали, сложились и умножились все те мелкие волны, что создавали рябь на глади озера ВАШЕЙ жизни. А возможности выплакать это все, прогрустить и отпустить не представилось. Заряд копился-копился, как статическое электричество. Но мы узнаем, что он в нас есть, когда прикасаемся к чему-то и чувствуем удар тока. Вот и вы прикоснулись к немытой чашке – и шандарахнуло.

Так и у ребенка. Только за вашими неприятностями и причинами для раздражения вы можете видеть другую сторону, вы можете прийти к своей тщетности, вздохнуть и отпустить или уравновесить свою фрустрацию другими эмоциями, а ребенок лишен этой возможности ФИЗИОЛОГИЧЕСКИ. У его мозга пока нет инструмента, с помощью которого он однажды сам это сделает. Этот отдел - префронтальная кора - у него неразвит. Все впереди.

А пока мы можем только помогать нашим детям выплакивать их фрустрацию. Да, пусть повод для нее ничтожен с нашей, родительской точки зрения или вовсе отсутствует, ведь заботимся, бережем, спасаем: не только налили воду в стакан, а не в кружку, надели оранжевые штаны вместо зеленых, дверь машины открывается не в ту сторону, солнце пошло спать или электричка синяя, а не двухэтажная, но и не дали влезть в раскаленную духовку, отняли собачье дерьмо на площадке, закрыли газовый вентиль на плите… Неважно, что мы думаем о том, стоит ли проблема слез. Важно, что мы видим сердцем, что страдания ребенка искренни и глубоки. И все наше существо, влекомое нашим альфа-инстинктом, рвется ему навстречу, чтобы утешить, пожалеть, обнять, помочь погрустить о том, что в духовку нельзя, дерьмо мы не едим, вода в стакане, а штаны бесстыдно оранжевы… что это все посмело случится и это не изменить, не отменить, не исправить. Наше сердце видит, что ребенку надо помочь прочувствовать грусть – об всем, что дало осечку, пошло не так, нарушило безмятежную жизнь крохи, выплакать это, чтобы подняться и жить дальше.

Но однажды.

Однажды вы внезапно услышите: «Как жаль, что эта чашка в синий горошек, а не в красную полосочку. Зато она больше.» Или даже «Я хочу его ударить, я страшно зол! Но я знаю, что ему будет больно, а я люблю его и не хочу причинять ему страдания.»

И вы посмотрите на фотографию малыша, рыдающего оттого, что зеркало в коридоре квадратное, и с нежной грустью скажете: ты совсем большой, мой ангел.

И заплачете от тщетности желания вернуть это время.

Анна Выборнова