Не знаю, каким лживыми бесстыдниками нужно быть, чтобы продавать тренинги о ликующем принятии…

Не знаю, каким лживыми бесстыдниками нужно быть, чтобы продавать тренинги о ликующем принятии возраста, без сожаления, рефлексии, с одним лишь жовиальным упоением от прочного социального статуса, обретённой толстокожести, самоуверенности и самодовольства — искренне надеюсь, что там всё же оговариваются горе, тоска и отчаяние, которые вдруг расцветают жуткими кровавыми бутонами посреди наших комфортных благополучных долин. И не потому, что жизнь не удалась, напротив. Она прекрасна сверху донизу, от шапки безе с кремовыми розочками, до бисквитной подложки, пропитанной ромом. Ромом и слезами.

Временами я чувствую глубокое горе от того, что мы с мужем больше не те парень и девочка, которые только начинали друг друга любить. При том, что вся любовь осталась с нами, но я хочу обратно эти двадцать лет и свою юность, и его молодость, и все силы, и всю мою нежность. Приличные люди испытывают огромное умиление, видя прочные и любящие пары, и сами пары счастливы, но я не понимаю, куда они девают горе об утраченной юности. Неужто она у них благоразумно и бесследно разложилась на липовый мёд и плесень, рачительно унавозив собой нынешнюю достойную зрелость?

Мне не нужен другой мужчина помоложе, мне нужен мой, молодой, и я себе нужна та, в сиянии. Нынешние мы хороши, но по тем двоим я горюю, как по потерянным детям, безмерно и непоправимо. По той, которая первый раз бежала, спотыкаясь тощими загорелыми ногами о кочки на заросшем крымском поле. Бежала к рыжему парню, которого видела второй раз в жизни, но уже всё для себя решила, и он решил.

И когда смотрю на взрослого сына, я чувствую острую хинную горечь, потому что хочу опять того малыша, и другой, новенький, мне не подойдёт, я хочу вернуть и снова вырастить именно этого, с тем же результатом — он был и остаётся очень хорошим в любом своём возрасте. И я не понимаю, как другие родители переживают тоску по младенчеству своих детей. Как же не тосковать по радостному годовалому малышу, живущему мной, моими словами и улыбкой, по трёхлетке, идеальному партнёру для игры в кубики и конструктор, по начитанному пятилетке, с которым можно было болтать о чём угодно, по умному и яркому подростку, с моим чувство юмора и грандиозным коэффициентом интеллекта. Куда девать непроходящую любовь к мальчику, её нельзя переадресовать другом ребёнку или отдать нынешнему взрослому парню — взрослых детей любят иначе.

Я даже своего мёртвого кота хочу обратно, а не заменить новым котёночком, но тут хотя бы понятно, о чём я горюю.

Зрелость прекрасна свободой, я могу вернуться в любую страну, где мне было хорошо, повидаться с любым из живых, которых любила. И только с нами троими — не могу. По детству, когда папа был выше неба, а мама красивей всех на свете, не горюю, там была не лучшая версия меня. А вот себя образца девяносто пятого я бы вернула, ни секунды не жалея о себе нынешней. Сорок три кило, из которых три я считала лишними, и длинные прямые волосы, золотые от солнца, и чуть смуглое тело — это точно была я. А эта кудрявая белокожая женщина пятидесяти пяти килограммов отроду... тоже я, но хочется ту. Скажите мне, что это от неприятия своего возраста, отведите на тренинг встречи со зрелостью, подкрепите меня портвейном «Чёрный доктор» и освежите крымской ежевикой, ибо я изнемогаю от горечи.

Не то, чтобы я рыдала об этом каждый день, но фоном всегда существует чувство невосполнимой утраты, горький привкус счастливой жизни. Всё хорошо, но изредка посматриваю на дверь, ожидая, что мы вернёмся. Наверное, совсем иначе у тех, кто долго был в несчастье, а потом выкарабкался к радости или хотя бы к покою. Иначе, наверное, у тех, кто живёт сегодняшним днём и медитирует на «возраст счастья», «жизнь только начинается» и всякое «здесь и сейчас». Я здесь, я сейчас, я ещё минуточку, но только верните мне всю мою нежность обратно, и всю мою юность, и парня, и ребёнка, и кота.

«Куда подевался мальчик, которым я был когда-то, скажите, долгая старость — награда или расплата, где умирают птицы, сколько лет сентябрю, понимает ли море то, что я говорю?» — похоже, эти вопросы Хоакина Мурьетты, прозвучавшие в восьмидесятых, не оставят меня и в следующие тридцать лет, и в сорок. Скажи, море, ты понимаешь меня, ты чувствуешь то же, что и я или хотя бы догадываешься, как тяжела эта огромная любовь, которую не потратили вовремя, потому что невозможно потратить столько за эту короткую жизнь. Ты вообще слушаешь меня, море?

Автор текста Марта Кетро