Мама дочки (1 год)

Как представляют себе воспитанных детей в России?

Екатерина Кронгауз поговорила с психологом Людмилой Петрановской о русских паттернах воспитания и о новых типах общения с детьми.

— Я прочла разные книги про воспитание — про китайское, про французское, Спока, Винникотта, вашу книжку и Гиппенрейтер. Понятно, как выглядит правильно воспитанный китайский ребенок, хорошо воспитанный французский ребенок. Непонятно, что такое хорошо воспитанный русский ребенок.

— Русский хорошо воспитанный ребенок не сильно отличается от других детей. Дети очень разные, но моменты, когда ты понимаешь, что хорошо его вырастил, достаточно универсальные, я не думаю, что они зависят от культуры.

— А как выглядит хорошо воспитанный ребенок?

— Это ребенок, который в контакте с собой, со своими чувствами, который умеет обращаться за помощью, способен как к поверхностным социальным отношениям (коллеги, однокурсники, приятели), так и к глубоким длительным (лучший друг, девушка, парень), способен отдавать себе отчет в том, что ему действительно нужно, и отличать свои желания от того, что принято хотеть в этом сезоне, прилагать какие-то усилия к исполнению своих желаний. Вот и все.

— Как достигнуть этого результата?

— Это глубокий опыт защиты и заботы, который получает ребенок в детстве. Я описала человека, который способен и к глубокой связи, и к автономии. Люди так устроены, что им нужно и то и другое.

— Если это можно назвать объективно хорошим результатом воспитания, откуда такое количество противоположных методик и философий воспитания?

— Я не думаю, что они настолько уж противоположные. По большому счету все хотят более-менее одного и того же. Фактически концепции две, да? Мы можем стараться жить с ребенком удобно для себя или идти за потребностями ребенка. В архаичных культурах этого вопроса вообще никогда не возникает. Как удобно для ребенка — так удобно и для мамы. И наоборот. С рождением ребенка жизнь женщины практически не меняется: тот же социум, тот же образ жизни, те же интересы, те же удовольствия. Она ничего не теряет. Только при ней ребенок. И ей удобнее, и ему удобнее, если он к ней привязан. И ей удобнее, и ему удобнее, если он с ней спит. Доносила до какого-то возраста — он слез с рук и пополз. И ей удобнее не очень за ним смотреть, и ему удобнее. Эволюция подогнала эти программы друг под друга. Потом человечество взяло и переехало в города. В городе, как только женщина рожает ребенка, ее жизнь меняется полностью. Она теряет свои социальные связи, свой образ жизни, она очень ограничена в получении каких-то удовольствий. Поэтому начали изобретать способы растить ребенка, им не занимаясь.

— То есть чтобы им занимались другие?

— Это идет параллельно с развитием всяких форм искусственного занимания ребенка. Никакой мамашке в архаичной культуре не приходило в голову, что ребенку нужно развивать мелкую моторику. Или водить на развивающие занятия. Он с нею все время тусил и заодно развивался. Не было представления о том, что он должен соответствовать каким-то нормам. Этот раньше, этот позже. Этот такой, этот сякой. Жив-здоров — и хорошо. Сейчас это не так. Лучший способ продать какую-нибудь игру — написать на ней «этим ребенок будет заниматься сам». Все, мечта родителей. Чтоб ребенок куда-нибудь делся. С другой стороны, есть требования стандарта. Ребенок должен вписаться в созданную кем-то, неизвестно кем, без учета его индивидуальных особенностей систему, вставиться туда, как рамка и вкладыш Монтессори. Не вставился — виновата ты, виноват и твой ребенок. Естественно, это невротизирует. Поэтому возникает странная ситуация. С одной стороны, есть куча примочек, для того чтобы ребенком не заниматься, с другой — куча искусственных занятий, чтобы заниматься с ребенком. То есть это воспринимается не как время отдыха со своим родным человеком, а как работа. Естественно, если общение с ребенком воспринимается как работа и усилие, возникает вопрос: а когда отдыхать? А отдыхать тогда можно только без ребенка. Получается, дети все время растут с ощущением, что они недостаточно хороши и не соответствуют каким-то ожиданиям.

— Что они утомляют.

— По большому счету, чтобы их вообще не было или чтобы они появлялись по щелчку и соответствовали всем параметрам, а лучше превосходили бы их.

— А хорошо-то как сделать?

— Да хорошо жить просто.

— Вот эта новая мода, что ребенок должен ходить на плавание, на танцы, на английский, на лепку, на керамику, на автодизайн — против того, что он просто живет дома в семье и лепит пельмени, если я их леплю. Что правильнее?

— Частично все эти развивалки — способ маме самой скоротать как-то дни, потому что опять-таки скучно. Куда-то пойти, почесать языками с другими мамами, на других посмотреть, себя показать. Главное, чтобы не навешивались ожидания на ребенка. Потому что иногда это доходит просто до маразма. Приходят ко мне приемные родители девочки, которой год и семь месяцев. В рабочее время вдвоем отпросились с работы, приехали и говорят: «Нас уже выгнали со второй развивалки — она не выполняет указаний педагога». Я говорю — вы больные, что ли? Это тусовка — пришли, поулыбались, развеялись, получили социальное поглаживание и разошлись. Что за требования? Такое начинается, когда мы сравниваем разные общества по функции детей. Откуда взялся феномен китайских детей? Для китайской семьи ребенок — это проект, шанс вырваться.

— То есть это безумие с детскими занятиями ранними — попытка компенсировать недостаток желания и времени, которое ты проводишь с ребенком? Есть какой-то практический смысл, кроме самоуспокоения?

— Тут частично тревога перед социумом, чтобы ребенок не отстал и был не хуже других. А частично — да, успокоение. Традиция нормального общения с детьми давно прервана — у нас ведь целые поколения были лишены семейного воспитания искусственным образом.

— Военные в смысле?

— Вот мой год рождения 1967-й — первый год, когда разрешили сидеть с ребенком до года дома. До этого сдавали в ясли в два месяца. И в год-то отдавать ребенка принудительно — не очень хорошая идея. В Европе, в Америке с этим лучше, потому что у них есть традиции сидеть с маленькими детьми. Нашей молодой маме неорганично быть с ребенком. Она не может просто расслабленно ловить кайф. Она в напряжении, не знает, что с ним делать.

— А что с ним делать?

— Да с ним ничего не надо делать. Полное внимание нужно только первые недели после рождения, а потом — только если случается что-то из ряда вон выходящее.

— Так все-таки правильно-то как: держать его на руках или не держать? Спать с ним или без него?

— Маленького ребенка? Как правильно? Мое мнение? Правильно держать, конечно. А спать с ним, без него — спать нужно много. Во всех возможных сочетаниях. Всегда, когда получается.

— Сейчас родители из головы искусственно выбирают какую-то методологию. Потому что раньше воспитание ограничивалось возможностями, а теперь возможности уже совсем не так ограничены, и приходится эти ограничения выдумывать.

— Ну что делать? Традиции нет. В естественной ситуации как: ты делаешь с ребенком то, что делала твоя мама. Мама делала, как ее мама, и для тебя это органично. Они не думали о том, в какую школу отдать, а сейчас это два года вся семья обсуждает. В голову такое никому не приходило — растили и растили.

— А сейчас нельзя совсем не включать голову и выбирать первую попавшуюся школу?

— Вообще не включать голову не получится, потому что есть социально навязанные вещи. Сложно не ходить в поликлинику. Ты должен, все равно должен что-то решить про прививки, про детский сад, школу и так далее. Поэтому каждый выбирает себе то, что ему ближе, читает книжки, как-то ориентируется. В ситуации неопределенности важно разрешить себе выбирать, не быть рабом стереотипа. Где-то слушать себя и свои ощущения. Надо понимать, что программа привязанности — глубокая инстинктивная программа, которой много сотен тысяч лет, и вся эта урбанизация и научно-технический прогресс — даже не рябь, а тонкая штриховка на толстом слое.