Если вспомнить все людские грехи, то основополагающим и решающим для меня будет, конечно, чревоугодие. Всеобъемлющая любовь к еде - это то, что впитано мною с самого детства с материнским молоком, хотя по моему астеническому типу сказать это не так-то просто.

Ребенком я не любила есть от слова «совсем» и питалась, как говорили добрые соседи, одним лишь святым духом. Кубанские детишки не должны быть такими! Их щеки налиты здоровым румянцем, как наливаются алым цветом с одного бока персики под пекущим июньским солнцем. А мои? Мои впалые бледные скулы на них совсем не похожи. Их крепкие загорелые тельца носятся босиком по переулку между имитированными футбольными воротами из камней. А моё? «Мешок с костями тарахтит, расходись!» - моё хоть и не было слабым, но явно проигрывало остальным на вид. Когда другие девчонки обзаводились недетскими изгибами, я всё ещё была дворовым мальчишкой с узкими бедрами и выбирала на рынке свою первую кружевную «нулёвку», о которой, с пониманием улыбаясь, просила вслух у продавщицы мама. «Сейчас, деточка,» - кивала тетя за прилавком и увесисто приземляла передо мной стопку миниатюрных чашечек, не рассчитанных на какое-либо наполнение.

Бледная, плоская, угловатая и худая до невозможности - только лишь густые длинные светлые волосы покрывали мои острые плечи и спину до самого незаметного перехода попы в ноги.

«Юля, мужики на кости не бросаются! Ешь давай иначе из-за стола не вылезешь!»

А ведь дома очень вкусно кормили. Смешение кавказской/русской/украинской кухни не оставляет шанса уйти из-за стола голодным. Я смотрела на мамины руки, ловко натачивающие ножи перед тем, как порубить ароматную до невозможности зелень: базилик (у нас рег(х)ан), петрушка, кинза, укроп высотой с человека - всё это горой отправлялось в салат из больших долек помидора с красным сладким луком и поливалось ароматным подсолнечным маслом. На конфорке разогревалось домашнее сало в чугунной сковороде, чтобы встретить молодую картошку и зашкворчать на всю кухню, а в духовке уже румянились воздушные как бабушкины пуховые подушки пирожки (у каждого в семье любимая начинка была своя: лук и яйцо, картошка, мясо, капуста, с ягодой?)

Мне казалось, я готова наблюдать за этим вечность. Даже за тем, как эти самые любимые руки в масле или муке перелистывают старую книгу рецептов, из которой уже просто валятся листы и вкладыши, в поиске нужных пропорций соуса. «Соус», кстати, это нечто вроде жаркого с большим количеством подливы.

Если вернуться к моему взрослению, я точно знаю, что позже поменялось: фигура «песочные часы» стала для меня реальностью, а на кухне начали ловко орудовать между сковородками и противнем худые бледные руки, начавшие своё восхождение к съедобному пъедесталу с фруктовых пирогов. Никто не меня специально этому не учил, никто даже и не ожидал. Но я до сих пор не знаю лучшего способа выразить свою любовь нежели от души накормить человека.

Уже в студенчестве мир открылся для меня с другой стороны: французская, итальянская, азиатская кухня - я спускала, пожалуй, всё, что возможно на пробы в новых ресторанах проспектов и ламповых забегаловках Питерских переулков. Еда. Не для обжорства или насыщения, нет (хотя не без этого, что уж там) - для удовольствия, для изучения новых границ вкусов и запахов. Я и сейчас чувствую себя дирижером, когда в моменте хорошего настроения в полной импровизации занимаю все поверхности на кухне, а после приглашаю к столу любимых людей.

Здесь должно быть честное окончание о том, что моему сыну глубоко плевать на изыски заморских паст и влажность бисквитных коржей, для которых я тщательно выискиваю лучший алкализованный какао и оливковое масло. «Фу, бэээ!» - убегает Давид из-за стола с прибалдевшими от такой несказанной наглости гостями. Он выглядит точно как настоящий кубанский ребенок, но по факту такой же, как и мать, относительно своего отношения к еде. Я не держу его за столом. Я знаю, что когда он просто стоит рядом с плитой, наблюдая за мной, он впитывает больше, чем можно себе только представить.

#заметкиюжнойженщины